TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » Follow you


Follow you

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

FOLLOW YOU
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/GLUhK5b.gif
https://i.imgur.com/OBJ7iuT.gif

If there's no one beside you
When your soul embarks
Then I'll
follow you into the dark

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Anakin Skywalker, Ahsoka Tano

окончание Войны Клонов

АННОТАЦИЯ

Они понимают друг друга лучше, чем кто-либо, и видят оба: Орден запутался, Орден больше не может быть их домом. Они проходят через это вместе, и это их шанс уйти — вдвоём.
Идём со мной, учитель

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

+2

2

Энакин привыкал ничего не понимать. Постоянно искать ответы, и ошибаться. Верить - и терять. Энакин не умел только признавать, что хватит. Всё. Наигрались.
Энакин не умел останавливаться, но отчаянно старался научиться. И всё время забывал, что думать нужно прежде, чем говорить:
- Да объясни ты уже, в чём дело?!
- Энакин, - Падме вздыхает и тянется его погладить. А он сам всё яснее ощущает себя цепной, дрессированной нексу. Одержимой, готовой принять от хозяина всё. Энакин отшатнулся от ладони жены и тут же испытал жгучий стыд под её удивлённо-укоризненным взглядом. - Энакин?
Она его зовёт. А вечером будет звать канцлер - в оперу, на разговоры, в которых Энакин мало что понимает. Ему уже не двенадцать, чтобы верить, что только один какой-то сенатор или даже несколько не могут портить всю систему. Она уже прогнила, ей уже управляют, только Энакин не знает - кто. Ситхи? Старые династии политиков? Сепаратисты уже кажутся всё такими же пешками и марионетками, как и он сам. Как Республика. Как все они.
- Энакин? - уже настойчивее и с изрядной долей раздражения снова повторила Падме.
- Прости меня. Я... Я не прав, - и самому же тошно от своих слов. Нет, он безусловно не был прав, но и виноватым себя почему-то не чувствует никак.
- Энакин, так нельзя. Ты совсем себя изводишь, - у Падме лучшая в галактике улыбка. Добрая и мягкая, а взгляд внимательный и тревожный.
- Прости, - у Энакина количество оправданий тоже крайне ограниченное количество. Энакин чувствует себя в ловушке.

Замкнутый круг.

- Энакин, - сокрушенно вздохнула Падме.  Разумеется, что же ещё? - Мне пора. Поговорим вечером?
- Конечно, - Энакин горько улыбается.

Всё всегда заканчивается так.

- Не грусти.

То ему приходится уходить, то ей.

- Люблю тебя.

Улыбка у Падме теплая. И хорошая.
Только Энакину всё равно очень холодно.

Они, конечно, говорят. Только Энакин и до сих пор понять не может, о чём. О канцлере, о том, как он ошибается, куда ведёт свою политику, как важно сейчас держаться вместе.
Энакин чувствует себя на политическом митинге. Только он всегда смотрел на них со стороны, а теперь персонально для него создали камерный. С лучшим политиком галактики во главе.

Следующим днём канцлер вещал что-то непонятное. И говорил, что может быть стоит идти дальше? Развиваться?
Энакин вспоминал Асоку и думал, что свой шанс он уже упустил. Когда отпустил её, отказался следовать за своей ученицей.

Сейчас уже поздно.

А потом канцлер говорит, что перехватили данные. И Гривус на Утапау.
Можно совсем скоро прекратить войну.

Энакин счастлив. Энакин горд, что может принести хорошие новости.
Вот только.

Кристофсис. Фелуция. Кашиик.

Анаксис. Умбара.

Мандалор.

Энакин вот совсем и абсолютно не верит, что война закончится. Ему хочется верить. Только вот.

Он не идёт в Храм, он не идёт к жене. Энакин знает, что будет, а хотел бы быть тем безнадёжным тупицей, что его считали в детстве. Ведь поймать Гривуса - великолепный шанс. И Дуку больше нет. У КНС больше нет военачальников. По крайней мере, такого уровня, но ведь сама КНС есть? Есть подруги Падме, есть джеонозийцы, есть те, кто поддерживает связи с рабами. Так хочется винить во всём ситхов, но канцлер ведь прав. Невозможно признавать вину только одних. Они сами позволили всему этому случиться. Одержимые жаждой наживы, власти или денег. Или даже своими идеалами и убеждениями, что будет правильно. Джедаи слишком слепы, чтобы увидеть.

Слепы?

А с Асокой они просто отказались смотреть. Увидеть другие варианты. Они отвернулись от неё. И от тебя. От всех.

Энакин думает, что Асока была чище всех. Она не лукавила.

А он тоже её подвёл. Отказался от неё. Не поддержал и не ушел.

Совет скептически слушает. Воодушевляется и снова подозрителен. Мастер задумчиво оглаживает голову, ещё раз напоминает, как важно следовать заветам Совета.

Совет хочет для нас лишь лучшего. Для всех.
Совет мудр и проницателен.

Энакин всё это слышал сотню раз. Энакин чувствует бесконечную усталость, он хочет спросить, а сколько ещё его будут проверять? Сколько ещё ему будут не доверять?

Сколько ещё ты будешь мне не доверять, Оби-Ван? Мастер?

Вместо этого Энакин просит взять его с собой. Улыбается про себя, что будто маленький ребенок. И также, как маленький ребенок, остаётся дома.
Ждать отца.

- Да пребудет Сила с Вами, учитель, - а за словами растерянность. Потому что Энакин уже не верит. Что что-нибудь вообще будет.

А канцлер оказывается ситхом. Энакин не может поднять против него руку, не против друг. Не учителя, но всё же наставника.
Ему и раньше приходилось бежать с поля боя. Но никогда раньше Энакин Скайуокер не дезертировал до его начала.

Он должен пойти в Совет. Сразу, не медлить. Чтобы ситх не успел подготовиться.

Канцлер умён. Канцлер слишком умён, а Республика, не КНС оказалась прибежищем ситхов. Кому-то вообще можно верить в этой галактике? Вообще хоть кому-нибудь?

Падме.

Энакин всегда мог верить Падме, но сейчас бьют слова. Что, если все станет известно? Если я уйду из Ордена?

Нет, нельзя. Королева не позволит мне остаться сенатором.

Энакин сидит в зале тысячи фонтанов. Прощается. Обещает себе, что вернётся. Что дети не будут расти без отца, но.

Пойти в Зал Совета просто. Очень просто, только там нет никого. Энакин чувствует облегчение. Энакин чувствует разочарование. И больше нет растерянности.

Почему-то он не ищет членов Совета, постоянных, по крайней мере. Идёт к комнате Эйлы, и только там вспоминает, что её нет здесь и сейчас. Обидно.

Очень больно и обидно.

Эйла была другом. И спокойствием.

Энакин долго смотрит на дверь в комнату Оби-Вана. Энакин входит просто, даже взламывать замок не приходится. Не к чему, если знаешь пароль.

И оставляет свой меч на его столе.

Мечи Асоки тоже были у него. Пусть у неё сейчас новые, другие, но эти вот. Он не сумел распрощаться полностью. Забрал один кристалл.

Шпилька правильно говорила. Нужно искать свой путь. Интересно, она всё ещё готова быть с ним? Идти с ним?

Теперь ей придется.
Ей.
Его учить.

Энакин знает, что так быть не должно, но чувствует освобождение.
И идёт к истребителю - в конце концов, из армии в армию, да? Он ведь всё ещё генерал.

Посылает сообщение перед самым прыжком в гиперпространство. Возможно, магистр Йода поймёт.

Возможно, он понял всё давным давно. Когда ему было девять, десять или год назад, смотря вслед Асоке.

Наверное, Энакин может сделать гораздо больше. Только нет.

Не может.

На Мандалоре его встречают с лёгким изумлением. Он слушает доклады, кивает Рексу, а, к стихам, крепко сжимает его плечо.

- Не скажешь, где Асока?

Шпилька чем-то занята, составляет план? Энакин в ней не сомневается.

Подходит со спины, встаёт позади. Тихо окликает:

- Асока?

Хотя, наверное, в этом нет нужды.

- Твоё предложение ещё в Силе?

Энакин уверен, что она поймет его.

Отредактировано Anakin Skywalker (16-04-2020 04:34:32)

+1

3

«Идём со мной, учитель», — говорила Асока тогда. Встречая глаза взволнованного, испуганного, растерянного Энакина, нагнавшего её у самого порога Храма, она оборачивалась ему навстречу и вместо утешительного обещания подумать и остаться, вместо любых, едва ли им обоим нужных объяснений — звала с собой. Всего одним её решением из триумфа и облегчения опрокинутый в непонимание, бессилие и страх, Энакин не говорил об этом вслух, но своими горячными попытками вернуть её просил яснее всех речей: «Не оставляй меня, Асока».
Не оставляй меня здесь.

А Асока сама, едва не плача, но всё ещё стараясь сдерживаться перед мастером, сделавшем из неё ещё юного, но очень сильного джедая, на закатном корусантском солнце просила его уйти вместе с ней. Потому что в том Ордене они оба стали изгоями. Оба — их даже Оби-Ван не мог понять, и даже он не смог пойти против Совета, хотя и сам наверняка переживал за Асоку не меньше. Им всем, конечно, горестно было бы расставаться с падавном, в этом она не сомневалась, но горечь их осталась бесполезна и бессильна. Джедаи в Ордене, с какой бы силой ни сочувствовали ей, на деле отвернулись от Асоки, вышвырнув без шанса оправдаться. Джедаи её бросили, запутавшись в себе и в том, кого они должны и могут защищать. Семья от неё отреклась и выкинула за порог: не потому что не любили и не жалели, а потому что руки свои собственные до того связали, что отдали одну верную душу на закланье.
С Энакином будет то же самое.
Ему тоже не смогут помочь, когда придёт время, и за него тоже никто не вступится, потому что изгоев в том Ордене только два, и только Асока да Энакин готовы друг за друга биться до победного конца. С остервенением, не по-джедайски, может быть, но так, как сердцем чувствуют, отказываясь отступать. Энакин был единственным, кто её до последнего не бросил, и только он в неё поверил, он боролся до конца.
Но кто останется бороться за него? И почему они вообще должны быть верными Ордену, что в один день станет для них и обвинителем, и худшим из врагов?
Поэтому она и говорила тогда — идём. Поэтому Асока так хотела забрать Энакина с собой, увести его из мира, для них обоих слишком неправильного, в мир, где они сами решат, как им вести свою борьбу. Не по-джедайски, может быть, но так, как им действительно велела Сила, как им обоим виделось верным и правильным, справедливым. Свободным от бремени, для них двоих нестерпимого: заботиться о целом мире, закрывая глаза на частности, и отворачиваться от тех, кто жаждет помощи, чтобы оставить удовлетворёнными горстку сенаторов на Корусанте.
Они могли бы всё делать по-своему. Вместе.
Но Энакин с ней не пошёл, и ей пришлось одной искать эту дорогу. В поисках грани между тем, чему её научили джедаи, и тем, что ей подсказывали внутренние ощущения, Асока училась жить по-новому. Не отказавшись от войны, не отказавшись от сражения, но проводя его по собственным, а не джедайским правилам. Асока училась быть не джедаем, но тем, кто исполнял их миссию. Без оглядки на правила и рассуждения о высшем и глобальном благе для отдельных государств, но с рьяной верностью одной главной, фундаментальной, в чём-то наивной и по-смешному благородной, но бесконечно сильной идее.
Бороться за всё светлое и лучшее в этой Галактике.
Она сражается за эту идею на Мандалоре. Не как джедай, но как военный консультант с реальным боевым опытом, пониманием этой долгой войны и способностями, благодаря которым солдаты за спиной бывшего коммандера Тано могут не знать страха. Асока будто ещё быстрее взрослеет: ей больше не на кого положиться и некуда возвращаться, нет постоянного дома и нет крыла, под которым она может спрятаться. Нет никого, кто подскажет ей и поможет, к чьему совету она может обратиться и в ком найти успокоение своих тревог, но есть союзники и непростая, но очень важная задача.
Помочь вернуть мир на целой планете.
Испытание не для ребёнка, но и Шпильку им больше не назовёшь: она теперь взрослее и серьёзнее, раздаёт указания и сама всех консультирует. Важная птица и выросшая девочка, которую не пронять даже встречей с учителем — той самой, первой, по голосвязи, во время которой она не позволяет себе сентиментальностей посреди очередного стратегического обсуждения.
Разве что позже, наедине с мастером и с солдатами уже ставшего родным батальона. По которым Асока, оставшаяся в одиночестве на этой непростой дороге, по-настоящему скучает.
Она не повторяет свою просьбу-предложение снова, но перед очередным срочным отлётом Энакина провожает его долгим, очень внимательным взглядом. Как будто просит подумать об этом ещё раз.
Она всё ещё его ждёт, она всё ещё беспокоится за него.
Кто будет бороться за Энакина в этой войне, когда у Асоки теперь своя, на Мандалоре?
На которую он возвращается без предупреждения, да так внезапно, что его приближение Асока улавливает, только когда учитель оказывается в их оперативном штабе. Он застаёт её в пустующей комнатке, которую они обычно занимают во время стратегических обсуждений. Находит рядом с подсвеченным синим голографическим столом, над которым Асока, склонившись, разглядывает медленно вращающуюся проекцию кусочка города. С отметками, цветными линиями и проходами.
Энакина трудно не заметить в Силе, Асоке — особенно. Он всегда очень ярко горит, и его фон заметен, даже когда он мягко пересекает границы восприятия уже привыкшего к нему падавана. Энакин всегда — сосредоточие чего-то очень мощного, чего Асока, однако, никогда не боялась: напротив, доверяла, как чему-то, с чем рядом ей никогда не придётся знать бед. Энакин горит ярко, даже когда его тушит след из смятения, усталости и чудовищной тяжести, и его появление неизменно самое узнаваемое и родное.
Сокрушённый, потерянный и бесконечно усталый, но вне всяких сомнений — всё ещё её мастер.
Оборачиваясь на него через плечо, Асока неторопливо выпрямляется, соскальзывая руками с краёв голографического стола. Поворачивается к Энакину, смотрит на него — внимательно и сочувственно, — и, выдавив смешок, наконец мягко улыбается.
— Всегда, Энакин. Ты же знаешь.
Она всегда примет его к себе.
И это удивительно странно: когда учитель приходит к ученику, когда он сам впервые нуждается в его помощи. Когда не Асока с чем-то портачит и дуется от досады, а Энакин, подавленный и отвергнутый, приходит к ней. Подумать только, на другой конец Галактики, в какую-то мандалорскую дыру, к Асоке, лететь до которой с самого Корусанта так далеко.
Что они сделали с ним в столице, если своё последнее спасение он может найти только здесь?
— Расскажешь мне, что случилось? — говорит она деликатно, но с подозрением.
Что они сделали с ним?

Отредактировано Ahsoka Tano (17-04-2020 11:47:39)

+1

4

Энакин усмехается криво, лицо не украшает улыбка, но будто раскалывается напополам, ужасной, четкой, безнадежной болью. И венчается сверху самоиронией – из Энакина будто выпустили весь воздух, совсем. Перед глазами резко плывут яркие круги от недосыпа и усталости.

Энакин выдыхает коротко, тяжело. Насмешливо тянется, думает, обнять, и тут же отдергивает руки. Он не слишком любит прикосновения и прочую тактильную чепуху, но сейчас бы не отказался. Как, если честно, и десять дней назад, и пятнадцать. И даже полгода назад.
Но он себя останавливает, помнит, что Асоке сейчас важно… важно быть взрослой? Или просто дело? Или что-то еще. Энакин не слишком понимает, но не хочет её обижать. Совсем.

Проще было бы сказать, что он ей гордится, но он гордился ей всегда – по крайней мере последние три с лишним года. С тех пор как узнал её больше, чем раздражающе наглого ребенка. Пусть она и осталась все такой же наглой. Но.

Всё теперь стало ясно.

- Просто я оказался дураком. И даже хуже, - Энакин пытается сотворить со своей физиономией нечто удобоваримое. Насмешливое и беззаботное, будто не оказался в ловушке, из которой два выхода – сдохнуть или сбежать. И не показать, как Энакин презирает себя за то, что сбегает. От всех, перестаёт бороться. Как он виноват, что сбежал именно сюда, повесил на Асоку ещё и эти проблемы.

Асока выросла. Без него – выросла, а он, такое ощущение, остался где-то позади. Тем девятнадцатилетним идиотом, войны в глаза не видевшим, или даже еще младше, тем шестнадцатилетним придурком, который не мог успокоиться, постоянно ища похвалы мастера и признания других падаванов. Когда Дарра умерла, это был хороший урок.
Жаль, что он снова и снова наступает на те же грабли.

Только теперь в нем не полтора метра роста, а почти два. Нет руки, зато есть жена; нет никакой уверенности в том, что делаешь, зато есть осознание необходимости делать хоть что-то; нет меча, зато есть отчетливый и очевидно трусливый побег.

Вот как всё это рассказать падавану?

Наверное, честно. Только Энакин до этого момента знал, что они всегда будут хотя бы друзьями, связаны, если не больше. А сейчас он уже ни в чём не уверен. Потому что, друзья. Мастер тоже друг. А Падме… это больнее всего. Энакин готов за неё умереть и убивать.

Но больше не видит в ней друга.

Энакин смотрит в глаза Асоки. И не может даже усмехаться. Только как-то нервно дергает плечом и устало трёт правую руку. Протез давно не болел, очень давно, уж точно не его болью – только фантомной, чужой. Сейчас болит. И то, это лишь кажется хорошим поводом отвлечься от разговора, чем по-настоящему говорить.

Кажется, Энакин не доверяет уже никому. Слишком боится снова увидеть, что он просто средство, Сила, меч или что-то ещё. Что нужно всем, а не он сам – бывший раб с Татуина, бывший джедай, пока ещё действующий генерал. Чтоб тебя.

Чтоб его.

У Энакина оставался только он. Такой, какой есть, и на его собственный взгляд – это не просто никогда не было достаточно. Это исчезающе мало, потому что он должен, обязан что-то делать, чтобы его ценили. Каждое доброе слово необходимо заслужить. Иначе это просто жалость, а её Энакин не выносил ни в каком виде.

Потому что, а когда и что ему вообще доставалось просто?

Энакину трудно говорить – даже начинать трудно. Он просто не знает, как это выдавить, объяснить. И почти жалеет, что приехал. Надо было возвращаться на Татуин, уходить в отшельничество, чтобы никто не узнал, не догадался, и просто, если падать, так на самое на дно. А что может быть хуже и ниже одиночества в песках той свалки?

А ещё Энакин просто не хочет думать обо всём, что осталось на Корусанте. И дело не в смерти Дуку, и уж тем более не в ребенке – ему Энакин искренне рад, и плевать на Совет, Сенат и Королеву Набу с самого скоростного спидера. Но теперь он видит Падме иной. Одержимой политикой, властью и слишком убежденной в собственной правоте, чтобы оглянуться и отступить. Слишком сильной, чтобы поставить на первое место какого-то там мужа или даже ребёнка. Это больно, это выжигает изнутри, чем могли бы три литра проглоченной лавы, но Энакин ненавидит за это себя – за то, что смеет так думать.

За то, что так и не смог быть рядом.

Слишком больно, это чуть растерянные глаза Оби-Вана – он больше не хочет и не будет звать его мастером – и твердость во взгляде. Отказ в помощи, когда она была так и настолько необходима, потому что, видите ли, Совет сказал иначе.

Энакину плевать на Совет. Он видел их врагами, тогда, но канцлер. Шив Палпатин всегда был ему другом, добрым дедушкой и опорой. А оказался грёбанным ситхом, и Энакин совершенно не знает, чему и как верить. Потому что Палпатин не лжет – это Энакин тоже чувствует совершенно честно, чётко и явно. Только ситхом веры нет, они делают всё хуже. И вовсе не джедаи с красными мечами, которые несут справедливость, убивая негодяев. Та леди ошибалась, и это последнее, за что цепляется Энакин. Иначе. Иначе это так просто.

Поменять синий цвет на алый. И нести правильное, не оглядываясь на людей и их требования. Делать просто то, что нужно, не замечая ничего.

Это же так правильно. Так просто. Палпатин говорит вкрадчивым, мягким голосом, убеждал – и у него выходило, Энакин убежал от того, насколько хорошо выходило. А Падме. Сенатор Амидала просто делала. Не слушала, а продвигала своё видение правильного, и не замечала, что кто-то хочет жить иначе.

Энакин хочет также. Энакин еще помнит, насколько это отвратительно.

Чего хочет мастер – нет, Оби-Ван, Кеноби, магистр-джедай – Энакин не знает. И слишком боится узнать. Он не знает и что желает Асока. Но она осталась единственной, кто ещё.

Кто до сих пор оставался собой до сих пор. Просто собой.

- Помнишь, как магистр Йода всегда говорит о страхе? Что нельзя ему поддаваться, к темной стороне ведёт, мешает раздавать нуждающимся печеньки и конфеты, заставляя… Блядь. - начинать было трудно. Сами слова, они абсолютно не те, что нужны. Они абсолютно не о том.
Пополняющиеся фактом, что пал настолько низко, когда и мат при ребенке, это вроде как ничего страшного.

Энакин не считает это ничем. Энакину противного с самого себя. Он усмехается тихо.

Он говорит больно, бледно.

- Мне страшно. Как никогда не было, - и плевать на сны, войну и все основания. Даже на канцлера-ситха и дурные решения совета. В конце концов, даже ситхи смертны, а Палпатин и вовсе. Всего лишь человек. И это бьет куда сильнее любых сказок о злобных монстрах.

Палпатин – всего лишь человек. И Энакин всегда думал, что человек хороший. Он и сейчас не может отказаться от этих мыслей.

Дышать становится трудно, очень, даже больно. Энакин дёргается, как от удара, шатается, и хорошо, что до стены всего лишь один большой шаг в сторону и на вытянутой руке можно опереться. Энакин тяжело упирается рукой, что выглядит нелепо с прямой спиной и поникшей головой. Энакин жалеет, что приехал – хотя нет. Энакин жалеет, что ни одна блядская битва в этой войне не сумела его угробить окончательно.

- Я стал тем, кого всегда презирал, - наконец очень тихо выдавливает он, поднимая на Асоку кристально чистый, спокойный и обреченный взгляд. Он готов к её осуждению, он готов к тому, что она отвернется, он думает, что готов ко всему. Просто. Он просто.

А Асока осталась единственным живым существом в галактике, чью виру и чей приговор он примет без вопросов. Если она сейчас отвернется, осудит, не позволит. То он поступит, как она говорит. Потому что его бывший падаван, нет. Потому что Асока Тано осталась единственной, в кого он верит. И в ком не сомневается.

И сейчас она рядом. Но если нет, плевать, Татуин, отшельничество, свалка и вечная грызня с джавами за технику получше.

Но Энакин не может убедить себя, что она не такая, какой кажется. Она может оказаться разной, но только не хуже.
Это он – хуже.

- А ещё у меня больше нет меча, - отводит взгляд. – Оставил, когда уходил из джедаев.

+1

5

Чем дольше Асока смотрит на Энакина, тем больше начинает видеть, по частям разбирая всё то многоцветие, пылающее в Силе от одного его присутствия. Оно определённо отличается, несмотря на схожесть, и Асока, вкупе с изменениями его мимики, улавливает эти перемены всё яснее. Вместе со смятением она находит то ли злость, то ли боль, находит страх и покинутость, находит много тёмного, зверем мечущегося, то ли сдерживаемого, то ли не обрётшего свою полную форму. Не оформившегося, но явного, как никогда, — мучительного, приносящего лишь страдания и изъедающего изнутри, рвущего на куски, точно жадные пасти.
Это — то, что называют Тёмной Стороной?..
Асока не двигается: просто смотрит на Энакина в упор, словно оцепенев, только надбровные дуги её подрагивают, мучительно искривляясь. Она даёт ему молчать, с трудом подбирая слова, и даёт говорить — нескладно, с попытками выдать что-то небрежное или заумное, произошедшее представляющее в менее неприглядном свете. Асока смотрит на него с лицом, без слов говорящим: она видит его насквозь. Сквозь кривую ухмылку, — её этим не обманешь, — сквозь попытки кого-то перед ней изображать, крепиться, быть сильным и стойким генералом Скайуокером, лишь пожимающим плечами и посмеивающимся над трудностями. Он мог изображать этого генерала при солдатах, но Асоку не пронять этим концертом: когда он приходит к ней, и его собственные чувства сквозь их связь в Силе окружают её всё плотнее, она наконец-то может всё осознать.
То неприятное подозрение, что скребло её перед их последним расставанием, находит себе наконец объяснение. Оно было предвестником. Чего-то ещё более ужасного, о чём Асока тогда предпочла не думать, поверив в ободрительную улыбку Энакина, спешащего выручать канцлера и заканчивать эту войну.
Её опасения лишь усиливались, но ей отчего-то казалось, что у неё ещё есть время. Что вот сейчас, схватив Мола и вернувшись на Корусант, она сможет поговорить обо всём с Энакином, раз уж им всё время случается разминуться. Асоке отчего-то казалось, что ничего ещё не потеряно, ведь Энакин тогда улыбался — а сейчас он вот-вот словно выскользнет сквозь её пальцы в пропасть.
И ей тоже становится за него страшно. И он, возможно, этот страх почувствует: тот прошивает её, точно иглой, и прогоняет по нутру неприятный холод, он ужасает Асоку и вгоняет в растерянность на мгновение. Расставляя по местам все предостережения, в которые она отказывалась верить.
«Твоё видение лжёт».
Может быть, Энакину это не понравится, может быть, это сделает только хуже, но Асока, подавшись вперёд, поддавшись своему порыву, просто проскальзывает под его руками своими и с тихим шорохом хватается за него во внезапных объятиях. Она бросается к нему, обхватывает обеими руками и вцепляется в его спину, комкая пальцами одежду у него на лопатках, она вжимается щекой ему в грудь и, наверное, чуть не влетает отросшими ещё немного монтралами прямо по подбородку, грозя задеть острыми краями.
Они не обнимали друг друга, даже когда она возвращалась к нему после своего похищения, но сейчас Асоке это кажется абсолютно необходимым, чтобы схватиться за Энакина сумасшедше и искренне, чтобы попросту стиснуть его в своих руках и стать то ли якорем, держащим в шторм, то ли крепкой опорой, в которой он может дать слабину, не боясь раствориться. Асоке кажется необходимым броситься, чтобы удержать — в шаге от страшного провала.
— Не отдам, — заявляет она с остервенением и лихорадочной твёрдостью, крепко-крепко вжимаясь щекой с отметинами. — Я не отдам тебя им, Энакин. Нет. Нет!
Кому именно «им»? Да всем. Ни Совету, что заставляет его идти против собственных принципов, не проявляя доверия, а только требуя, требуя от него чего-то без шанса быть выслушанным, ни Дарт Сидиусу — кем бы он ни был и откуда ни взялся бы. Она не даст им разорвать Энакина на военное преимущество, не позволит сделать из него оружие или тот драгоценный избранный шанс на баланс. Асока не даст его растерзать и больше не позволит тащить его за неким предназначением, которому он обязан соответствовать, он не будет, не будет чьей-то выигрышной фишкой.
— Мол говорил, ты ключ, — она хмурится, кривится — сердится. На Мола, на Сидиуса и на всех — всех, кто вообще это допустил, кто вечно ковал из него что-то. — К разрушению. Но я не позволю им сделать это с тобой. Ты не будешь… Ты не будешь ничьим ключом. Ничьим! Он говорил, что Сидиус хочет сделать тебя своим учеником, — выпаливает Асока. Всё так чудовищно, ужасающе сходится теперь, и тем паршивее понимать, что обо всём этом ей рассказывал ситх.
В это так сложно поверить, и это так выбивает почву у неё из-под ног, что Асока напрочь теряет своё прошлое самообладание и просто выплёскивает на него всё, что есть на душе. В хаотичной надежде на то, что хоть что-то из этого его сможет утешить.
Но ты не должен. Я не отдам тебя, Энакин. Я не отдам!
Это так страшно и так… Горестно. Потому что Асока тоже отчасти в этом виновата. Она хотела с ним поговорить, её просил об этом Оби-Ван, но она не пыталась пробиться. Она не пыталась настоять ещё тогда, когда звала из Ордена, она не оставалась рядом, даже когда понимала, что ему будет без неё тяжело. Она не осталась ради него, не связывалась с ним, и теперь — теперь Энакин, абсолютно брошенный, «стал тем, кого всегда презирал».
— Прости меня, — выдавливает Асока с бесконечной виной. — Прости меня, Энакин, я не должна была… Оставлять тебя. Прости.
Зарывается, прячется лбом в складки тёмной джедайской робы и всё твердит об этом, оголтело хватаясь на шанс, что для этих важных слов ещё не слишком поздно.
— Прости меня.

Отредактировано Ahsoka Tano (08-05-2020 20:17:41)

+1

6

Удержаться на ногах тяжело. Почти невозможно. Удержаться на ногах?
Так просто, когда тебя кто-то держит.

Энакин не может мыслить ясно. Если честно, он не может мыслить сейчас примерно никак. Сейчас бы дергаться, бежать и что-то делать. Сейчас бы. Просто хоть что-то.

Не упасть удается с трудом. Энакин может одной рукой поднять и тащить Оби-Вана на плечах, но едва удерживается на ногах, когда Асока так близко. Он смотрит на место, где она только что была. Он смотрит в стену. Он всё ещё не понимает, что происходит, совсем.

Ему кажется, она хочет – оттолкнуть. Только руки держат крепко, также крепко, как он держится за стену, не в силах её отпустить.
Ему кажется, что этого просто не может быть. Не могут так. Не может быть этого не сейчас. Асока – лучший в галактике человек, она-то уж должна видеть его насквозь. Выгнать. Осудить.
Отправить на заслуженное наказание.

Руки сжимаются на спине, Энакин готовится к тому, что оттолкнут, но они лишь прижимают его ближе. Энакин не понимает. Ошарашенно моргает, пытаясь отвести взгляд от стены, и не может. Ничего не может. Только дышать. Только слушать.

Асока говорит громко. Четко. Сбивчиво. Понять её трудно, несмотря ни на что. Он просто не может осознать, что после двух недель, после года и еще до того, это – ему.

- Асока, - Энакину с трудом удаётся оторвать руку от стены. С трудом удается поднять другую. Он хочет её обнять, очень хочет, но руки тяжелые, не слушаются. Ему удается лишь поднести их, остановившись в нескольких сантиметрах от её тела. Не касаясь. Энакин просто не имеет на это права. Никакого. – Асока.

Это звучит безнадежно. Потерянно. Совсем неверяще.

Энакин закрывает глаза, презирая себя. Он пришел за помощью, так почему же так страшно – сейчас? Почему так хочется ощетинится лживой бравадой, оттолкнуть, сделать больно?

Пока больно не сделали ему.

Это трусость. Энакин ненавидит трусость, и внутри него всё поднимается волной возмущения, предательства, отвращения. Хочется уже не убежать. Хочется убивать, хочется вернуться, принять свою судьбу – и наплевать, что будет.

Проблема одна, он не знает, что именно из всего этого его судьба. Его всегда учили быть воином, а не тонко мыслить о добре и зле. Просто знать своё место и не сомневаться, никогда, действовать. Быстро, решительно, не рассуждая. Во славу Республики, Галактики и Силы.

Ему трудно. Он ждал другого, но вздыхает раз, другой, полной грудью, и решается. Поверить – это так просто. И так невероятно тяжело, когда уже пытался. И в один момент всё оказалось ненужным.

Руки ложатся на талию и на плечо. Мягкое, осторожное, едва заметное касание, в противовес будто движениям Асоки. Энакин до ужаса боится её сломать. До сих пор. Особенно теперь.

Он не знает. Он еще не понял, но так страшно сломать последнего человека, который говорит о нём, а не о том, что нужно. Почему это так важно? Думать о галактике правильно. О Республике. О Силе.

Так отвратительно. Мерзко. Хочется думать о себе, забрать Асоку, уволочь, спрятать, чтобы никто и никогда больше не видел. Чтобы она не оказалась другой. Той, которые так слепят светом – и делают больно. Разрывают своим светом до жуткой темноты.

Энакин осторожно прикасается носом к её монтраллу. Тихо трется, он не знает, как выразить всё, что внутри. Потому что там бездна, пропасть, непонимание. Готовность пойти на всё, лишь бы сохранить всё. Стереть последние две недели из жизни, насильно вернуть всех к тому, во что верил.

К тому абсурдному идеалу, которого никогда не было. И только последние остатки здравомыслия – те самые слова. «Идём со мной, учитель» , последним оплотом надежности прозвучавшие в голове, то что? Он бы стоял сейчас, пытаясь доказать Мейсу Винду, что прав, что достоин, не смотрите, что друг? Или приклонял бы колени, клянясь в верности новому хозяину?

Что?

Энакин старается сосредоточиться на словах Асоки, вздрагивает, сжимает её плечи сильнее, едва, но крепче. Тихо говорит:

— Вот, значит, как его зовут. Когда он ситх, - это невозможно. Перед глазами добрая улыбка, дружески протянутая рука и правда. От того, кто всегда был за него. И полное недоумение, растерянность и нежелание принять. Канцлер всегда был рядом. Помогал. Ничего не просил взамен.
Попросил. Просто пойти за ним, и так трудно оказалось не согласилось. Пусть и отказать в первый момент столь просто.
Энакин уверен, вернись он сейчас, и канцлер примет. Без вопросов и осуждения, а джедаи. С джедаями сложнее, и от них он уже отказался. – Он предложил. Стать его учеником.

Как же трудно признаваться. И признавать, идти до конца.

Как же хорошо, что он не видит её лица. И осуждения на нём. Только и молчать он не может. Не сейчас, не в тот момент, когда она от него не отвернулась.

- А я. Почти согласился. И всё ещё не уверен, почему отказался, - фразы короткие, тяжелые и неповоротливые, словно сломанные истребители. – Я даже не уверен, что действительно отказался.

Энакин опускает руки. Он знает, что сейчас должна сделать Асока, что должен сделать любой хороший человек. И хороший солдат, кто угодно. Откажись. Отвернись. Убей.

Энакин чуть отстраняется, думает, посмотреть ей в глаза, но упрямо отводит взгляд, бегая им по узорам на её лице. Тихо, коротко выдыхает. Закрывает глаза снова и тянется, осторожно целует в лоб. Раньше никогда так не делал. Но ведь на прощание можно?

Удержи меня. Пожалуйста.

- Он мой друг. Почти – по сути – семья. А я, я не знаю. Ни что делать, ни что из этого правильно, - голос звучит глухо. С чёткой ненавистью к себе. Энакин улыбается криво, улыбается страшно.
С такой улыбкой ходят умирать.

Мне больше некому верить. Никого не осталось.

- Нет, Асока, это мне надо извиняться. За то, что не послушал тебя раньше. И провалился, во всём, совсем во всём – провалился.

Пожалуйста.

+1

7

Асока поджимает губы: ей так жаль, что всё до этого дошло, что ей не хватило проницательности, понимания или терпения — ей столько всего не хватило, чтобы быть рядом вовремя. Она ведь всё понимала ещё на пороге Храма, который оставляла позади — Асока знала, что так будет. Ей, видимо, просто хотелось доверять хоть кому-то. И возлагать надежды на то, что Энакин — не она, что его не оставят, что у него будет Оби-Ван, будет Падме и будет канцлер, что не Совет, но близкие сумеют его поддержать. У Энакина их явно было больше, чем у Асоки, которую даже подруга предала, а все товарищи остались на войне в батальоне генерала Скайуокера.
Ей хотелось надеяться и утешать себя тем, что рядом с ним всё ещё остаются люди, на которых Энакин может положиться.
Но эти люди, видимо, не справились, и сам Оби-Ван — наглядный тому пример. Кого он просил поговорить с Энакином? От кого ждал убеждения в правоте Совета, к кому обращался за защитой решений, ей самой стоивших слишком много? К Асоке?
Асоке?!
Бессильные, способные только на то, чтобы вечно чего-то требовать, взамен предлагая лишь горестные взгляды, слова о понимании и бездействие: за себя Асока прощает их, но за Энакина? За Энакина — никогда.
Асока не стояла на пороге Тёмной Стороны, в чём бы её ни уличали. Одинокая и растерянная, но никогда — в таком чудовищном отчаянии, из которого в одиночку не выбраться. Асока не нуждалась в помощи так мучительно, как Энакин, её они могли бросать сколько угодно, пускай. Пускай отрекаются от неё, но от Энакина — от него не смеют.
Не смеют с ним так поступать.
Она тоже вздрагивает вслед за ним, уколотая страшной догадкой. «Его зовут» — значит, Энакин уже виделся с Сидиусом? Значит, он знает о нём, значит, всё, о чём говорил Мол, исполняется, точно предназначение, страшный рок, пророчество, написанное на роду? Все эти слова о давно зревшем плане, о том, кто управлял всей войной, играя сразу за две стороны, о том, кто управлял из тени столь многим, двигая неизбежно Галактику к этому дню — замысел ужасающих масштабов в самом деле существовал, правда зашёл так далеко? Всё это — немыслимое в своей точности, расчётливости и колоссальности, неизвестное время скрывавшееся от взора целого Ордена Джедаев, оказавшихся в ловушке и…
Приблизивших этот день собственными руками?
У Асоки холодеет внутри, что-то ухает, обрывается, спирая дыхание и заставляя ошеломлённо таращиться перед собой шокированным взглядом. Неосознанно тесня к себе Энакина в страхе, что он и впрямь рванёт в ученики к владыке ситхов, стоит ей только выпустить его здесь и сейчас из рук.
«Я знаю Энакина», — отголоском собственных слов — абсолютно уверенных, твёрдых, не знавших сомнений, — звенит в голове. Сейчас это жестокая насмешка над собственной глупостью, пощёчина, смертельная ошибка.
«Я знаю Энакина. Твоё видение лжёт».
Я знаю, он никогда не поддастся.
Я знаю, он…
Он.
Он.

Один.
— Ч… Что?
Асока сбивается и хмурится на этих словах. Они проникают ей в голову, отрезвляют зацепкой, хватаются за разрозненные кусочки жутких знаний, подтягивают их друг к другу, судорожно заставляя думать, рыскать и вспоминать.
Друг и семья — в его жизни так мало тех, кого Энакин может так называть. Этих имён всего несколько, и первым на ум приходит Оби-Ван, но эта догадка кажется совсем безумной. И, вместе с тем, напоминает о другом, — о разговоре с ним. О миссии, порученной Советом.
Картинка складывается до конца, и Асока вскидывается, запрокидывая голову и глядя на Энакина снизу вверх в совершенном ошеломлении.
— Это канцлер? Дарт Сидиус — это Верховный канцлер Палпатин?!
Ему, в общем-то, даже отвечать не надо. По лицу Энакина, мрачному и жуткому, как перед казнью, всё становится понятно.
Верховный канцлер Палпатин — давний знакомый, наставник и друг, советчик, который всегда так охотно принимал Энакина. Тот, кого её мастер всегда охотно защищал, веря в его самые искренние и благородные намерения, кому доверял и о ком всегда отзывался с такой благодарностью в голосе. За кем шпионить — оскорбительно и унизительно, кого подозревать — предательски, и кто оказывался к Энакину тем ближе, чем рьянее Совет пытался их разлучить.
К кому Энакин всегда мог сам прийти.
Близкий. Подобравшийся к самому уязвимому, забравшийся так глубоко, кому можно было доверить сомнения и… Слабости.
Так естественно. Так понятно и так… Искусно.
Умей тогруты бледнеть, как люди, Асока слилась бы цветом лица со своими монтралами. А так — разве что кожа, может быть, покажется утратившей свою насыщенную рыжину, обесцвеченной будто бы. И пальцы — пальцы у неё холодеют на самых кончиках, и уже это почувствовать можно. Когда она ладонями обхватывает Энакина за голову у висков и, потянув к себе, практически упирается своим лбом в лоб его, глаза в глаза направляет. Свои — абсолютно чистые, ясные, в его — мрачные, тяжёлые, зрачками чёрными сейчас почти что давящими на неё.
— Они все. Хотели. Чего-то. От тебя, — вкрадчиво, твёрдо, с прояснившимся и окрепшим голосом не говорит — вбивает в лоб. — Даже я это знала. Слухи. Про избранного. Про равновесие, которое ты должен восстановить. Совет хотел этого от тебя, Совет… Готовил тебя.
Для Асоки это было всего лишь байкой, но она не могла не замечать очевидного: на Энакина всегда возлагают колоссальные надежды, от него многого требуют и ждут, ему пророчат нечто великое и вечно ждут, когда он наконец-то станет идеальным, совершенным спасителем. Его толкают по этому пути.
— И я чувствую это. Что в тебе правда есть… — Асока, растерянно качая головой, тяжело выдыхает, сдаваясь и признавая, — невероятная сила. Но Совет не единственный, кому она нужна. Помнишь Мортис? Даже там… Тобой пытались управлять.
Им пытаются воспользоваться, им всегда пользуются, даже враги хотят его в союзники. Всех тянет к его мощи, все её жаждут — и хотят себе Энакина. Хотят владеть тем, что он на самом деле может сотворить.
— Даже Мол знал об этом плане. О том, что кто-то управлял этой войной, об ученике, обо всём. Как давно появился Мол? Как давно был рождён этот план? Только вдумайся, — Асока встряхивает его, пытаясь достучаться. — Вдумайся, Энакин, как давно тобой манипулируют? Маленькими, мелкими шагами ведут тебя к этому. Как… Глубоко в тебя пытаются забраться?
Манипулируя тончайше, незаметно, сея смуту внутри и умело используя то, как безыскусно, но старательно сами джедаи отворачивают Энакина от себя.
— Ты не должен идти на поводу.
Их лбы окончательно соприкасаются, как будто так её собственная уверенность передастся Энакину прямо в голову.
— Ни у кого из них. Ты слышишь? Я не отдам тебя, Скайгай, нет, пусть провалятся сарлакку в пасть. Все вместе. Ты не должен решать в одиночку все их проблемы, не должен брать ответственность за всю Галактику.
Он не должен спасать их всех в одиночку, даже если Энакину хватит сил всю Галактику держать на собственных плечах. Пускай это расхлёбывают те, кто заварил всю эту кашу, пусть учатся обходиться без чуда, хватит на него уповать, хватить надеяться, что он один озарит им всем путь. Пусть ищут его сами, пусть учатся строить своими руками, нет и не будет никаких спасителей. Энакин не потащит никого на себе. Асока не позволит.

+1

8

Энакин упорно не смотрит ей в глаза – не хватает сил. Но смотрит на её лицо, видит, как оно меняется. Бледнеет, как появляются и исчезают морщинки у глаз, как опускаются и после крепко сжимаются уголки губ. И тихо выдыхает, пытаясь заставить себя не отворачиваться, не прятаться, а принять. Потому что, а как же ещё? Заслужил. Совсем заслужил.

А чего ты еще ожидал?

Асока не уходит. Но от неё веет ужасом, даже страхом? Энакин ощущает себя мерзко. Энакин пытается закрыться, не лезть в чужие чувства – но то, что раньше выходило с легкостью, сейчас неподъемно. Самоконтроль летит в бездну, его едва хватает, чтобы не лезть глубоко. И не двигаться, всё также уронив руки вдоль тела.

Энакин невероятно устал. А нос у Асоки красивый, прямой, чуть вздернутый ещё по-детски, и лекку шевелятся, как всегда, в моменты крайнего волнения. Потрясения? Испытывая искреннее сожаление Энакин выдыхает:

- Ты всегда была умницей, - и всё ещё не смеет смотреть ей в глаза. Так невероятно стыдно. Так больно, потому что первой реакцией было встать, защитить, спрятать. Канцлер же не хотел. Вернее, хотел, но хорошего, стабильности, возглавить то, что неизбежно. И уменьшить количество жертв, чтобы вся галактика не была залита кровью.

Энакина передёргивает. От самого себя, потому что галактика уже залита кровью. Потому что ничего такого нет, и люди страдают – и даже рабство по сравнению с этим кажется мелочью. Но трудно. Потому что Палпатин предлагает всё это остановить, покаявшись в ошибках, контролировать, чтобы не было иначе. Чтобы никто не пошёл по его пути одержимости власти. Чтобы Падме не пошла. А спасти её жизнь Сила может. Как уже спасла Асоку, только нужно немного знаний. Энакин даже не может злится.

Падме оказалась не такой, но это не значит, что он её не любит. Любит. Очень. Крайне, сильно, и он готов. Это же так просто, так правильно. И пусть Асока бледнеет и веет от неё ужасом, холоднее, чем космос. Пусть Оби-Ван осудит, а Падме не поймет. Пусть.

Энакин знает, что, если бы не безрассудно трусливое решение сбежать, переложить ответственность или хотя бы желание ощутить, что не один. Он бы уже сделал – скорее всего. Потому что, мир этого стоит. Потому что собственный образ в Силе – это вообще не цена за спокойствие и отсутствие крови.

Только он не был до конца уверен, что правильно так просто взять и поменять. Убежден, что можно, но правильно ли? Ведь эта война… джедаи и их заговор, да, в этом нет сомнений. Но начинали эту войне не они. Энакин был там, когда война началась. Был, и руку мог дать на отсечение, что не джедаи – вторую, первую потерял как раз тогда. Он не был уверен, кто хуже. Он хотел помощи. Он.

Сбежал.

Взвалил всё на ребенка – на своего маленького падавана. И теперь слушает, пытаясь понять. Но не может. Не всё, только одно. Убежденность в голосе Асоки, её образ в Силе. Они сильно бьют. Они заставляют думать не о том. Куда надо и как надо – Энакин оставил меч на постели своего джедайского учителя. Только всё равно был убежден, что можно вернуться. В любой момент. К джедаям. Или к ситхам.

Слова Асоки бьют наотмашь. Больно, сильно. Она держит его, заставляет смотреть в глаза – лицо снова раскалывается подобием улыбки. Энакин смотрит на неё, он слышит её – но видит другое. Застывшие, стеклянные глаза графа Дуку, джедая из Серенно. На отделенной от туловища голове, виденные мельком, едва-едва. Тогда было не до того. Тогда было всё равно.

Энакин никогда не понимал, почему его уважают. Почему так сожалеют, почему ждут обратно – если и уже не в Орден, то хотя бы раскаяния и возвращения к друзьям. Не понимал, а сейчас, ведь Дуку тоже выбирал сам? Стать двадцатым покинувшим Совет Ордена джедаев. Развязать войну и принять имя Дарта Тирануса. И его слепые, удивленные и обреченные глаза.

Граф Дуку – бывший джедай, идеалист. Он не может стоять за всем этим.

Слова магистра Винду. Тогда смысл слов не доходил, а сейчас Энакин думает, он должен стать таким же? Бывшим джедаем, идеалистом, двадцать первым? Ушедшим из Совета. Из Ордена.

Энакин слышит Асоку. Энакин дышит глубже, но взгляд почти не движется. Энакин видит Дуку – раньше, но теперь он видит слепые, стеклянные, удивленно-обиженные глаза. Мертвые. И это глаза Асоки. Потому что Асока никогда не подчиняется, она как стихия. И убил её он.

Потому что это было правильно.

У Энакина всё ещё чуть дрожит рука. Но он тянется и осторожно сжимает ладонь Асоки в своей. Смотрит. Говорит, безнадежно, чуть испуганно и очень отчётливо.
Потому что все мосты уже сожжены.

- Я больше не джедай, - тихо говорит Энакин и не понимает Асоке или себе. Но лоб касается лба, а взгляд Асоки держит прочнее толстого каната. Энакин морщится, но продолжает. – И никогда больше не буду.

Энакин запинается. Чуть-чуть, едва заметно. Это не просто слова. Это уже обещание, клятва, которую уже невозможно нарушить. И, по крайней мере, остаться после этого собой. Собой или в живых. Это обещание – последнее слово, которое может сейчас удержать его от безумие.

И его бесполезно давать себе. Потому что себя обмануть куда проще, чем того, кто в тебя верит.

Энакин медлит. Почему-то второе даётся куда тяжелее. Как будто отворачивается от чего-то великого, от пути, где он сможет сделать так много. И спасти – тех, кто важен. Наказать тех, кто довёл до такого. А хочется. Очень хочется. Отплатить той же монетой, вернуть долги, чтобы больше никто не посмел рушить мир. Чтобы всё оставалось в порядке.

Мир и Порядок.

Так правильно, так по его сути и так ему по душе.

Энакин кусает губы. Смотрит, тяжело, больно, почти недвижимо. И совсем неслышно, по крайней мере, для человеческого уха. Потому что, отказавшись от двух существующих путей, когда больше ничего нет – что останется? Куда потом? Энакин не знает. И это пугает сильнее всего.

- Но ситхом тоже не стану. Обещаю, - за этими словами звучит просьба. «Убей меня, если я не смогу оставаться собой. Ты сможешь. Пожалуйста, не жалей. Не оставляй таким.
Убей.»

Речи об Избранном внушают отвращение. Как всегда, Энакин не переносит эти сказки, но вздыхает. Думает, что, блядь, да будь проклята эта Сила. Она не приносит ничего хорошего, никому. Только делает его ценной дикой животиной. Которая так заждалась своего поводка и шипастого ошейника. Энакин улыбается – в первый раз с того момента, как покинул кабинет Верховного канцлера. Своего друга. – и эта улыбка какая-то обреченная, грустная, но светлая.

Энакин выпрямляется, смотрит на Асоку сверху вниз, всё также держит за руку. Качает головой. Думает, чтобы я без тебя делал? Вздыхает, тяжело:

- Впервые я увидел Мола на тридцать второй день месяца Песчанки. На Татуине, на следующий день, - лицо пошло судорогой. Энакин не любит это вспоминать, совсем. – После того, как стал свободным. А моя мать осталась в рабстве.

Только свобода оказалась ложной. А рабство, мама, прости. Я не справился, совсем, ни в чём.

- Через пару недель он убил наставника Оби-Вана. И все думали, что Оби-Ван убил его.

Квай-Гон мягко улыбается в его памяти. Энакин думает, что Асока больше всего похожа на Квай-Гона. Только лучше. Но. Это сложно. Отпустить её руку. Костяшки протеза аккуратно глядят Асоку по щеке, осторожно, едва невесомо.

- Тринадцать лет назад, даже больше уже. Нет, Асока, дело не во мне, чтобы ни говорил Мол. Маленькие рабы не нужны, их никто не ищет, какой бы Силой не обладали – возможно, это приятный бонус, но. Я не знаю, что они хотят. Все они. Джедаи, канцлер. Зачем? Не знаю.

Такие яркие события. Энакин помнит всё. Энакин кривится от боли, и уже не стесняется её. Как-то очень равнодушно – загляни дальше, и увидишь пустоту, только пустоту, ничего нет – говорит:

- Канцлер обещал за мной присматривать. Тогда – он и присматривал.

Энакин закрывает глаза. Отпускает руку Асоки всё же, устало трёт висок. Он действительно не знает. И не может знать, он слишком плохой человек, джедай и политик, чтобы понимать.
Слишком плохой учитель.

- Я не хочу быть Избранным. Или рабом. Или героем, - прорывается честной тоской. – Только, Асока, я не знаю, кто я такой. Хреновый тебе достался наставник.

Сам бы он никогда такого не выбрал.

+1

9

Асока принимает признание с пониманием: она тоже уже не джедай. Не так давно она сказала магистру Йоде: «Пока ещё нет», — но это «пока» теперь грозит затянуться на всю оставшуюся жизнь. Тогда, во время прошлого разговора с Советом, ей ещё казалось, что разочарование уйдёт и что-то изменится: в Ордене или в ней самой. Тогда она признавалась самой себе, что, может быть, однажды дорога вернёт её к чему-то настолько родному, сросшемуся с ней не только заученными постулатами, но и всем тем существом, которое формировали общими усилиями магистры Совета и прочие члены Ордена. Тогда Асоке думалось, что в какой-то момент её взгляды всё же изменятся, отношение поменяется, придёт глубокое понимание и прощение, а чувство брошенности и воспоминания о том дне, когда от неё отреклись, забудется, — и тогда она сможет снова признать в джедаях семью.
Но теперь нет. Теперь не сможет.
Теперь она видит ещё яснее, что ей не вернуться на это дорогу. У неё не получится принять всё то, на то пошёл Совет, не получится проникнуться глубокой философской сдержанностью и смирением перед лицом предательства и зла, не получится отдать на закланье кого-то близкого. У неё не получится быть тем, кто достоин зваться джедаем: она то ли слишком слаба духом для этого, то ли слишком глупа, чтобы по-настоящему понять. Она не подходит под эти высокие требования, которым, видимо, никогда не могла отвечать до конца, и Асока не может принять эту жизнь.
Она определённо больше не джедай.
И ждёт продолжения с затаёнными опасениями: кем тогда будет Энакин? Для неё самой не существует полностью противоположного пути: Тёмная Сторона для Асоки неприемлема, она не вверится ей и не вручит себя этому коварному, переменчивому и жестокому искусству. Для неё это даже в мучительные часы суда, даже в момент, когда обида и разочарование саднили в горле до желания по-детски топать ногами и отбиваться от обвинений с криками, — даже тогда для Асоки было попросту невозможно поддаться подлинно тёмному порыву.
Но Энакин — это другое. Теперь она видит: Энакин пережил нечто куда страшнее, чем пережила она.
— Держись за меня, Скайгай, — чуть улыбается она в ответ. Звучит вроде бы с лёгкой смешливостью, привычной им двоим небрежностью, но в словах своих она совершенно серьёзна. Улавливая неуверенность в чужом едва слышном шёпоте, она словно подхватывает Энакина. — Вместе мы что-нибудь придумаем.
Асока ещё не знает, что это за другая дорога и кем ещё можно быть, если не ситхом и не джедаем — но они обязательно найдут. Пусть только Энакин держится за неё, а она за него — и вместе они как-нибудь выстоят. Как и прежде стояли до этого, подхватывая в моменты слабины, и как выстоят впредь.
Пусть только держится за неё, пусть доверяется и впредь, как доверяет сейчас. Тогда они сумеют друг другу помочь.
Ладони Асоки мягко соскальзывают с его лица, давая Энакину выпрямиться: кажется, её метод уверенного бодания в попытках достучаться через лоб, как через двери, даёт свои плоды. Чуть-чуть, самую малость наклоняя голову к протезу, коснувшемуся её щеки, Асока сначала смотри на механическую руку, скрытую под тёмной перчаткой, а после поднимает большие, внимательные глаза на учителя. За все минувшие годы вместе взятые она не видела от Энакина такой контактности: та проявлялась редко, в каких-то мимолётных, порой неловких жестах, но никогда — в стольких формах сразу. Да и сама Асока не позволяла себе вот так хвататься за него, уважая и его статус, и личное пространство, но сейчас… Сейчас это всё будто бы теряет значимость перед попыткой донести нечто критически важное.
— Так давно? — тянет Асока вслух, чуть сдвигая надбровные дуги и задумчиво отводя взгляд куда-то в сторону. — Где он тогда был всё это время? Мол ведь не отказался бы от мести Оби-Вану, если бы мог добраться до него…
Такова ситская натура, в этом Асока даже не сомневается. Будь у Мола шанс, он бы не стал отсиживаться тринадцать лет в какой-то дыре просто так.
— Он говорил, что учитель бросил его, но когда? Когда он перестал быть в курсе его планов…
Её рассуждения прерываются: поджимая губы с нескрываемой иронией, Асока одним только острым взглядом спрашивает будто бы: «Серьёзно, Энакин?». Серьёзно, дело не в нём?
— Маленьких рабов не забирают просто так, ты прав. Как и маленьких тогрут. Как и любого из джедаев, — напоминает она веско. — Дело всегда именно в нас. Но за простыми джедаями не наблюдают так пристально сенаторы. И уж тем более канцлеры.
Что-то началось ещё тогда, тринадцать лет назад, когда пропал Мол, а «маленький раб», не понимающий, чего от него хотят, попал под присмотр будущего канцлера Палпатина.
Дарта Сидиуса.
На искренность и тоску Асока отвечает состраданием и сочувствием. Ей не понять, каково это — нести на себе весь этот шлейф из чужих ожиданий, — но она видит, до чего это доводит Энакина. И для неё этого достаточно, чтобы оправдать его слабость.
Она молчит, опуская освободившиеся руки. Просто молчит, не зная, что на это сказать и как уверить его в чём-то, но после всё же находит слова: простые, как и всегда.
Она не понаслышке знает: когда всё вокруг рушится, держаться остаётся только элементарных истин.
— Ты — Энакин Скайуокер, — объясняет она спокойно. Сначала — базовое, самое простое, в чём не приходится сомневаться. Без принадлежностей и обозначений, которые они оба утратили, без всего, в чём уже нельзя быть уверенными. — Пользователь Силы. И мой учитель.
Сначала — самое незыблемое.
— А я — Асока Тано. Твой ученик.
Больше не «падаван», но та, кто неизменно перенимает его мастерство. Всегда таковой останется.
— Этого хватит для начала, — кивает Асока, неопределённо поведя ладонью в сторону. — А с остальным мы сейчас разберёмся.
Без Ордена и без владыки ситхов — сами справятся. Когда всё прояснят.
— Что тебе, — продолжает она деликатно и осторожно. Чуть запинаясь, Асока скрещивает руки на груди, немного опасаясь своего вопроса, — предлагал Дарт Сидиус?
Чем его едва не — почти — сломили?

Отредактировано Ahsoka Tano (13-05-2020 00:32:43)

+1

10

Он хотел бы сказать, что стало легче. Отпустило или предстало в ином свете, но – нет. Он не может этого сказать, потому что мир сломался вконец, абсолютно и невероятно. Асока в нём сияет спокойствием, монолитной стеной, которой не страшны никакие бури. Энакин презирает себя за то, что ему настолько хочется уйти в её тень. Стать слабым, маленьким, спрятаться. Чтобы всё это – прошло без него.

Он отступает от неё легко, тихонько. Улыбается – слишком криво, но он не умеет носить другие маски. Улыбайся всегда, или держи лицо максимально расслабленным и нейтральным; главное правило хорошего рыцаря-джедая. Иронично, что оно же входит в семерку основных правил рабов, которые хотят жить. Чуть подольше, чуть получше, или попросту – выжить.
Энакин больше не рыцарь и не джедай; привыкнуть к этому почти невозможно, смириться внезапно легко. А жить как-то сейчас не слишком хочется, ни свободным, ни рабом.

Потому что свобода – это миф. И оковы с кандалами и ошейниками ждут везде, особенно если ты отличаешься от других. Хоть чем-нибудь. Особенно если твоё уродство становится кому-то нужным. Энакин усмехается чуть искреннее и куда жёстче.

Асока, может быть, права. Возможно, теперь он действительно нужен, но у него в голове слишком ясно и громко звучат слова в мои обязанности освобождение рабов не входит. Помнит, как сдержанное любопытство джедая, который ничего не мог в тот момент изменить и занимался тем, что интересовало. И помнил, когда всё изменилось.

Энакин не думал, что помнит так много. И так отчётливо, но, пожалуй, это лишь вредит. Энакин слишком хорошо помнит всё – и как оставлял мать. И как джедаям было плевать, и сдержанное сочувствие Королевы. Он тогда думал, что друга, но если бы друг, то разве не могла бы она помочь? Она же знала маму. И та делилась с ней последним. Уступила свою постель, не мягкую и не большую, но единственную, которая у неё была. Всю комнату, пока сама спала на полу.

И ведь никто и слова не сказал против. Они всего лишь рабы. А она – свободная, из внешнего мира, из свиты королевы. Королева. Становится как-то тихо, и здесь, в этом дурацком помещении, и в голове. Энакин знает, что он накручивает себя. Что не прав – или прав, но не так и не совсем. Но вопрос бьёт. Заставляет вздрагивать и отводить глаза, снова. Что ему предложили? Слишком простой ответ на столь же прямой вопрос.

На этот вопрос вроде бы один ответ, только вот слишком много скрытых «но», лежащих за ним. Таких, которые бьют и колят, как острые камни, слишком четко. Слишком сильно. Слишком, чтобы можно было игнорировать их. Энакин и не может. Но отвечает на вопрос прямо, как всегда. Когда лучшая маска и лучшая ложь – правда.

- Жизнь, Асока. Всего лишь просто жизнь человеку, которого я очень люблю, - голос звучит спокойно, тускло и невыразительно. И глаза смотрят внутрь себя, потому что не смог, отказался; и чтобы ни было, она теперь умрёт. Совсем, этого не изменить, никак.
Его сны никогда не лгут, не обманывают. Как их видеть, как их думать и интерпретировать, каждый решает сам, так говорил когда-то маст… Оби-Ван. Но события всегда происходят. Именно так, как Энакин видел. И с тем же результатом.
Падме будет умирать, с его именем в измученном голосе. Зовёт на помощь? А Энакин не придёт. И это тоже было совершенно точно – он не знал, почему не пришел, если бы стал джедаем, почему – сейчас и как бы он опоздал, если бы был ситхом. Но ситхом, канцлер ему никогда не лгал. Он бы научил возвращать из-за грани, если смерть была недавней. Но теперь нет.
Энакин отвернулся не только от пути Ордена, от Республики или себя. Он Падме бросил. И ненавидит себя за то, что не может обвинять так, как следует. – Возможность спасти.

Асока на него сурово смотрит. Или строго? Асока призывает верить, но ещё она доказательство того, что можно вернуться с того света. Даже Сын не смог забрать воспоминание о мёртвых глазах родного человека и тот стылый ужас. Мама – погибла, он отомстил. Оби-Ван Кеноби притворился, использовал эту слабость, чтобы убедить всех в своей смерти и спасти канцлера. Это должно веселить, но почему-то ни капли не смешно.

А Асоку убили подло. Клинком в спину, и Энакин мог только смотреть. Но он – запомнил. Потому что это невозможно забыть, когда умираешь внутри от ядовитого, едкого отчаяния и вины.

Энакин слабо улыбается Асоке. Искренне, возможно просто потому, что становится действительно легче. Она вернулась оттуда, откуда невозможно вернуться. А он пришёл к ней.

Не один, ведь правда?

Сосредоточиться до сих пор тяжело. Но Энакин честно собирается, отступает на пару шагов, и идёт к окну. Туда смотреть проще всего, несмотря на откровенно грязное стекло. Тихо говорит:

- Меня не забирали. Меня вообще не хотели принимать в Орден, - и теперь он даже с этим согласен. Потому что слишком опасен. Потому, что – уже – сошел с ума, отступил, предал, бросил.
Выбрал себя. – Я… первый джедай, которого я увидел, он обозначил это чётко. Но Квай-Гона убил ситх, и последняя воля мастера Джинна, и ослиное желание Оби-Вана, и опасение, что меня заметили.

Он не выдерживает, фыркает, отмечает:

- Не зря, выходит. Что очень забавно, я же не хотел с ним общаться сначала. И в принципе едва не ушёл из Ордена в двенадцать лет. Но, Асока, у меня нет ответа. Мол, хм, «погиб» на Набу, в королевском дворце. Я тогда был на орбите, случайно взорвал свою первую звездную станцию, Торговой Федерации, кстати. Чтобы понять, нужно возвращаться туда, наверное, чтобы понять, хотя. Канцлер же с Набу, так что, складывается, как думаешь?

Мандалор горит. И хотя перед его глазами вполне спокойная и обыденная картинка, Энакин чувствует, знает, горит. А еще он может дотянуться до Асоки, до Рекса и его ребят, до леди Криз, до иных мандалорцев, и даже.

Нет. Нельзя.

Энакин откровенно не знает, что сделает, если почувствует чужую боль. Он предпочитает закрываться, почти наглухо, не умея обрезать лишь три ветки. Падме не одаренная, Оби-Ван далеко и занят, а Асока. Что ж, от неё скрываться глупо и поздно. И Энакин предпочитает думать, вспоминать, пытаться связать детали. Теперь, зная всё по новой.

- Сайфо-Диас, - внезапно говорит. Будто ударенный, будто одаренный. – Граф Дуку заказал убийство Сайфо-Диаса всё те же грешные тринадцать лет назад. Ещё даже из Ордена не ушёл, вроде бы, не помню. Но. Асока, ранкор раздери, он совершенно точно был ситхом, Дартом Тиранусом, это мы с Оби-Ваном точно выяснили. И ситхов может быть лишь двое – но Мол же тогда всё ещё был с канцлером. Что?.. ты хоть что-то понимаешь?

Энакин думает, что это правильные мысли. Полагает, что важные, но признать, что Палпатин меняет учеников, как перчатки, это значит? А ничего это не значит, он же ситх. Дарт Сидиус.

- Если Палпатин предал Мола тогда, то кто ещё мог спасти его на Набу? Сила, его же разрубили пополам, - Энакин оборачивается и смотрит неверяще. Изумленно, по сути. Поверить, что. Твою ж…

Твою же.

Почему осознание, какой на самом деле паршивый человек Шив Палпатин, бьёт только сейчас? И куда сильнее, чем осознание собственного критинизма.

- Или он просто играет с людьми, как с фигурками на голостоле. Но. Зачем? – и последние розовые очки очень больно врезаются стеклами.

Прямо в глаза.

+1

11

Асоку хорошо научили держать лицо. Оставаться внешне серьёзной и собранной, не позволяя просочиться наружу неуместным реакциям, — не только для того, чтобы накинуть маску и ввести собеседника в заблуждение, но и чтобы первые эмоции, открывшись явно, никого не задели. Асока так и продолжает смотреть на Энакина: сдержанно и прямо, понимающе, ничем не выдавая, что признание её если не шокирует, то весьма удивляет. Может быть даже пугает: тем, насколько серьёзным и болезненным оказывается его положение, насколько в действительности бесценное ему сделали предложение.
Не спрашивать — даже гадать о том, чья жизнь стоит на кону, Асоке кажется ужасно кощунственным. Будто одними своими догадками она зайдёт за черту недозволенного, примется копаться в личном и сокровенном, зачем-то грязно и бестактно выворачивая всё, что она знает об Энакине, чтобы выяснить, кого же он так сильно любит. Для неё в действительности не имеет большого значения личность: важно лишь то, что для него это кто-то по-настоящему важный и дорогой. Неважно, откуда взявшийся и кем являющийся — необходимый и в его глазах достойный спасения.
Только это имеет значение. Об остальном он расскажет сам, если захочет. Или Асока спросит чуть позже, когда решится на это в попытке поискать другие возможности.
Тёмная Сторона — самый лёгкий выход, так её учил мастер Йода. Самый лёгкий, простой и доступный (жестокий и разрушительный), но далеко не единственный. В отчаянии это легко забывается, но Асока по-прежнему помнит.
Продолжая выслушивать, она в задумчивости прислоняется бедром к голографическому столу, над которым ещё вращается голубая проекция здания. Невидящим взглядом сосредоточившись на ней, отбрасывающей своё мерное свечение на окружающее пространство, Асока едва не прикладывает пальцы к подбородку, но вовремя осекается — что ещё за повадки мастера Оби-Вана? И, уцепившись за внезапную деталь, со смешливой, задорной ухмылкой косится на мастера, не удерживаясь от комментария:
— Звёздную станцию? Ты малолетний погромщик, Скайгай! — но, судя по прорвавшему смеху, её это веселит, а не возмущает. — Я хочу сравнять счёт!
Асока следит за рассуждениями и старается уложить все события в последовательную, стройную и логичную цепочку, как вдруг от нового имени внезапно прерывается. Встрепенувшись и уловив резкие изменения в речи, явно сквозящие неожиданным озарением, она поднимает глаза на Энакина и ухватывается за эту идею.
Да, действительно. Ситхов уже, только по их сведениям, набирается слишком много. Вначале это был только Дарт Тиранус — Граф Дуку, — но уже с его появлением о происхождении кого-то другого, стоящего над ним, догадывались. Затем его ученица, Вентресс, непонятно, называющаяся ли вообще ситхом и считающаяся ли одной из них в их иерархии, затем — всплывший из ниоткуда, из самой Силы будто бы, Мол, и вот теперь — Дарт Сидиус. Тот, к кому сходятся, видимо, все эти ниточки, кто ими управлял умело и от кого точно так же избавлялся, стоило бывшим инструментам утратить свою полезность.
Дуку, Мол и Сидиус — это уже больше двух. Это определённо больше двух, учитывая, что все они существовали в одно время.
Асока недовольно изгибает пухлые губы, хмурится возмущённо, с искренним осуждением и негодованием.
— Я не представляю, как можно выжить, будучи разрубленным пополам, — она мотает головой: даже вообразить такое кажется невероятным, — но сильно сомневаюсь, что в этом ему помог Сидиус. Иначе он бы не пропал на целых тринадцать лет. Может, какие-то его собственные ситские уловки, которым он научился, или… Я не знаю. Можем его расспросить, он тут недалеко, — Асока рукой небрежно указывает на дверь. — Мол как раз хотел с тобой встретиться. Будет ему аудиенция, только теперь на наших правилах.  Но знаешь, в чём я точно уверена?
Оперевшись рукой на край стола, она наклоняется в сторону Энакина и весомо тычет пальцем.
— Ситхи заботятся лишь о своих интересах. Дуку вышвырнул Вентресс, и точно так же от самого Дуку отказался Сидиус. Я знаю, что ты убил его, когда спасал канцлера, Оби-Ван рассказал мне об этом. Его владыка не помог ему, да? Они все… — Асока презрительно кривится. Ей омерзительно думать о чём-то подобном, омерзительно понимать. — Сыграли свои роли. Как Дуку занял место Мола, так ты, — она с твёрдостью нажимает на это слово, — должен был стать заменой Дуку. И тебя точно так же бы вышвырнули, а возможность, обещанная тебе… Обернулась бы точно таким же концом.
Но куда больше её ужасает даже не это. Опуская голову, Асока так гадко морщится, будто ей в рот натолкали хаттских хвостов, качает головой неверяще, и даже в Силе, наверное, чувствуется, как нарастает — не гнев, нет, — праведное возмущение, саднящее, дерущее в горле. Какое может испытывать только тот, кто отдал слишком многое за лживую иллюзию и чудовищную, зверскую издёвку.
Какое может испытывать только солдат (воин?), сражавшийся с искренним исступлением. Хранитель мира, пытавшийся удержать в руках то, что ломали потехи ради и топтали ногами, уничтожая, разрушая, разъедая, подталкивая в пропасть.
Какое поймёт только тот, кто точно так же всего себя отдавал, чтобы покончить с этой войной.
— Энакин, только вдумайся. Дуку стоял за этой войной. А кто стоял за Дуку? — вскидывая голову, говорит она с ожесточением. — Из-за кого была эта война, из-за кого мы несколько лет не вылезали с фронта? Всё, что мы видели, все эти… Смерти… Жертвы среди гражданских… Наши парни из батальона, — она порывисто взмахивает рукой в сторону стены, за которой где-то там, снаружи, Рекс вместе с остальными солдатами готовится к отлёту на Корусант.
Из-за кого погибали джедаи, из-за кого они жертвовали собой наравне с клонами, кто, заимев высочайшую власть и величайшее доверие, использовал его, чтобы медленно и методично доводить Республику до паники и разорения, что обнажали все её худшие недостатки? И кто, вместе с тем, обретал лишь больше полномочий, рождая их из крови?
— Если всё, всё это было планом Сидиуса, если всё это сыграло ему на руку… То представь, сколькими фигурками он играл на самом деле. И к чему это привело.
Вот и ответ на все «зачем». Простой и ёмкий, который с её губ слетает, как нечто совершенно очевидное и даже не удивляющее, но до чего Асока доходит критически поздно.
— Канцлер-победитель, завершивший войну и полностью оправдавший свои чрезвычайные полномочия и народное доверие. Ни войны, ни сепаратистов, ни ситхов, и только Республика, обязанная ему всем, — Асока торжественно разводит руками. — Абсолютная власть.

+1

12

—  Мне было девять лет, - улыбка выходит откровенно фальшивой, насквозь дюропластиковой и застывшей. А голос словно мертвеца. – И я не сразу понял, как отключить автопилот, ведущий в гущу боя.

Он слушает её внимательно, но не выдерживает и прижимается к холодному стеклу лбом. Думает, что сам себя убеждает, что жара нет, но ему будто действительно становится лучше. Потому что – будто всё равно, ничего нет. И все слова Асоки разбиваются об эту ледяную пустоту внутри, или наоборот, проходят сквозь. Они ведь должны вызывать чувства? Ярости, обиды, ужаса? Хоть чего-нибудь?

Энакин же смотрит на Асоку, видит, должны. Шпилька никогда не была склонна к лишним переживаниям, на его взгляд, но сейчас он слышит в её голосе и видит, как подрагивают лекку в отражении. Только вот у него самого – ничего. Будто ничего иного быть не могло, будто знал уже давно, хотя откуда бы?

Он слишком устал, что все оказываются не теми, какими кажутся. И каждый раз словно топтают, словно он злейший враг, когда Энакин знает, что нет. Он просто слишком неважный человек со слишком большой чувствительностью к Силе. И вот её-то хотят совсем все, абсолютно наплевав на цену; по крайней мере последние события убеждают в том, что Энакин просто бесплатное к ней приложение.

Горько, но он лишь равнодушно смотрел в сумрачное небо Мандалора. Мечта облететь все звёзды во вселенной уже не казалась прекрасной или даже хорошей, а вот стремление к смерти манило всё сильнее. Было противно от себя, от того, как быстро он сдался. И тело просто покрывалось дрожью до пронзительного холода. Но и это было привычно – Энакин мёрз постоянно, с момента, как покинул Татуин.

Зря он тогда улетел.

Зря в принципе получил свободу. Прав был Квай-Гон, ой, как прав. Нельзя освобождать рабов – и джедаи этого не делают очень даже правильно. Хотя бы настолько больших, как был Энакин. Ведь рабы остаются рабами всегда, ни на что более не способные. Да и не воспринимает никто никем, кроме как раба, он же помнит это презрительное от падаванов – «всего лишь раб всё равно».

Впервые в жизни он с этим согласен. И улыбка выходит кривой, но искренней и злой. Энакин улыбается себе – но смотрит на отражение Асоки и отвечает ей же.

— Значит, найдём. И получим необходимые ответы, - и его совсем не волнует, какую цену придётся заплатить. Потому что неважно, раз всё потерял. Осталось столь малое, что держаться его не стоит даже из гордости. Потому что и гордости больше нет. – Проведем аудиенцию, а потом отправим к Кеноби. Пусть радуется.

Пусть мстит за свою женщину сам. Энакин помнит, как было обидно и непонятно, а почему мастер не позвал его-то? Разве бы не помог? Разве и так – не помог? Зачем было молчать, для чего уважаемому магистру Высокого Совета Ордена Джедаев потребовался корабль? Только Сатин мертва, и Мандалор горит. И неважно, что и как было бы правильно. Недоверие уже не ранит. Оно стоит любимым братом за плечом.

Стоит тоже разучиться доверять. Иначе выходишь куда большим идиотом, чем есть на самом деле. Хотя, казалось бы, это попросту невозможно. Но, как оказалось, нет пределов бездне, в которую можно упасть.

Энакин не жалеет только о том, что доверял Асока. Потому что так у него остался хоть кто-то, к кому можно уйти и не жалеть. О сгоревших возможностях, планах и деревнях.

Асока – выросла. Он и не заметил.

Как не заметил, как она обогнала его, став гораздо мудрее и лучше. Но в чём-то осталось всё той же колючей малышкой, что упорно доказывала, она – джедай. И уронила на него стену в первую же их вылазку в стан врага. Энакин отводит от её отражения больной взгляд и смотрит в собственное, глаза тусклые, ироничные и усталые. Как будто уже слишком устал бороться.

Как будто у это есть хотя бы один шанс из всего миллиарда возможностей оказаться неправдой.

— Дело всегда во власти, Асока, - он констатирует факт. Хотя бы это постоянно и неизменно в жизни, будь ему три, девять или двадцать два. Ребенок, гениальный пилот, раб, рыцарь джедая или никто, но простая истина врывается в сознание. И как не отрицай, но однажды признав, она остается с тобой на всегда. И попытки от неё отказаться – смешны, нелепы и точно также пусты, как и вся его жизнь. Если тебе говорят, что радеют за других, то стоит приглядеться. Что именно за заботу подразумевают за своими словами.

В этом Энакина убедил даже не Палпатин, Падме. Которая не дала в итоге по-настоящему и шанса жить по-другому. И хотеть другого. Энакин крайне хочет вернуться. Встать на колени и обнимать её за бедра, молчать. Но он не может — он уже не хочет быть чьей угодно тенью. Игрушкой, способной дать перевес. Или просто статусной фигней на рабочем столе.
Чтобы кто не говорил, но один человек не стоит армии. И ни один человек не может просто мечом и Силой очистить мир или ввергнуть его в хаос. Для этого нужны другие, Мол, Дуку, Йода, миллионы клонов или Гривус. Но это — уговоры, не Сила. А ум великого и опытного политика, помноженный на Силу, на долгие годы неудач, и всё равно. Лотерея, кто-то выиграет, а кто-то проиграет.

Но Асока права. В итоге проиграют все.

— Ситхи. Джедаи. Политики, хатты, сепаратисты, рабы и даже старик Хондо – власти хотят все. Чем бы не оправдывали, благом, заботой о других, Силой или свободой, это просто власть, Асока. Стать сильнее тех, кто унижал и обижал. Отомстить за боль, сохранить баланс, спасти жизнь, это не меняет факта, что те, кто не хочет власти, просто живут. И им есть дело до того, кто прав, и кто правит, только тогда, когда мешает им жить.

Он оборачивается. Смотрит Асоке прямо в глаза, совершенно спокойный, пустой и равнодушный, наверное, пугающий. Но Энакина за последние полтора года откровенно достала необходимость притворяться безмозглым клоуном. Он остаётся просто собой.

— Так легко со стороны говорить, что правильно и как. А знаешь, наш хозяин – второй или третий, не помню. После Гардуллы-хатта, Уотто, эта синяя жирная муха. Он всегда ругался и ворчал, что заботится о нас, относится ко мне, как к сыну, но при этом и мысли не держал освободить. И это – нормально. Он действительно был хорошим, но мог бы содержать больше рабов — у него было бы их больше. Палпатин победил. Потому что ему нужно только убрать джедаев и убедить Сенат. Никто и не подумает — мешать.

Это уже не трогает. С того момента, как Энакин отвернулся от практически разорённой лавки, раз матери там нет. И матери просто нет. Об этом до сих пор невозможно думать. Но он вспоминает, и говорит, всё также мрачно, констатируя факты, с пустым лицом и абсолютно не жестикулируя.

Кажется, клоун сегодня умер. Кажется — ему наплевать.

— Все те, кто рассуждают о тёмной стороне. Какая она страшная, как надо её обходить или использовать, знаешь, что, Асока? Они них… ничего не знают, - ему всё ещё не удаётся при ней ругаться. Никак, пусть уже и не стыдно, но просто нет. — А я вот – знаю. Я там был, за несколько недель до нашего знакомства. Полноценно, и, Асока. Там действительно становишься сильнее, но, понимаешь. Эта просто Сила. Без разума, хочешь уничтожить — и всё горит. Позади меня осталось только пепелище и стекло из песка, ничего более.

Энакин жмурится, говорит горько, безнадежно.

— Эти три с лишним года, знаешь. Я не думаю, что я так уж нужен, разве что в роли новой игрушки. Потому что предложи он мне тогда жизнь матери. Я бы даже не раздумывал. А так. Я пришёл к Йоде. Я рассказал своему расчудесному наставнику, что натворил. Но, видимо, тогда джедаям была важнее эта самая дурь. И вместо наказания, вместо изгнания, которое, ладно, было бы благом, я же хотел. Но вместо этого мне дали звание рыцаря и тебя. И я всё ещё. Нет. Неважно.

Энакин хочет сказать, что недостоин. Что знает, это из-за него Асоке не верил никто, когда тварюшка Оффи её подставила — и кажется, что и Баррисс рехнулась из-за него. Они же росли практически вместе, всего год разницы и столько совместных миссий.

Перед его глазами стоит девочка, которая так красиво танцевала с мечами. И память, как он хотел её уничтожить, пытать и мучить, пока бы он не свалилась у его ног сломанной куклой.

Но Асока оказалась важнее.

Энакин закрывает глаза. Ему и искать не нужно, оно всегда рядом, только руку протяни, и Сила ластится, словно кошка с Лотала, ласковая и нежная. Которая поворачивается именно тем боком, что нужно ему. Энакин и протягивает руку, левую, живую, и на кончиках пальцев собирается боль, отчаяние, огонь. И сверкают молнии, обвивая плоть, но не раня физически.

Только Энакин всё больше и больше хочет убивать. Хочет выплеснуть наружу всё, совсем всё, чтобы вернулась блаженная пустота внутрь, а не только отражалась на лице.

— Если ты на неё когда-нибудь заглянешь, Асока, эта самая Тёмная сторона будет вечно стоять за твоим плечом. Заглядывая, ласково поглаживая, приглашая выплеснуть всё, что скопилось. Отчаяние, боль, ненависть, обиду. Убить, подчинить и уничтожить, в первую очередь себя. Когда останется только Сила, красок которой будет не разобрать. Потому что зло, добро, всё станет неважным. Останется лишь Сила. Возможно, ещё и власть, но я помню только Сила и ярость. Огонь.

Энакин сжимает руку в кулак, молнии гаснут. Тихо выдыхает и устало смотрит на Асоку. Слишком серьезно. Слишком тихо становится в комнате.

— Теперь, наверное, ты знаешь обо всех моих отношениях с Силой больше всех.

Он не говорит, «я доверяю тебе. Только тебе», не считает нужным. Зачем, разве и так не ясно?

— Я не знаю, зачем прилетел. Почему взвалил всё это на тебя. Но если ты сейчас возьмешь меч и убьешь меня, то будешь права. А если нет, то, значит, Мол? Палпатин? Плэгас?

Если честно, ему всё равно, что будет дальше.

Если честно, он просто из последних сил упал в прыжке веры. И в последний раз.

Отредактировано Anakin Skywalker (28-05-2020 15:39:04)

+1

13

Праведное негодование понемногу стихает, оседает и успокаивается вслед за словами Энакина, обличающего предельно простую, на поверхности лежащую истину. Правду о том, как в действительности работает этот мир, очевидный и закономерный факт, который Асока и сама со временем осознавала всё яснее, когда наконец вышла за пределы Храма и получила шанс увидеть мир за пределами сакральных стен. Галактика вне постулатов Ордена куда шире, цвета менее однозначны, а границы между ними размыты, и всё то идеальное, твёрдое, нерушимое, чему Асоку научили в Храме ещё юнлингом, со временем на фоне остальной Галактики бледнеет, размывается. Сливается.
Становясь к столу спиной и приваливаясь к нему, Асока скрещивает руки на груди и понуро глядит куда-то в пол. Её эмоции стихают, возмущение постепенно сменяется разумным осознанием: а чего ещё, в самом деле, следовало ожидать? Умом она прекрасно понимает: всё, что приводило её в такое негодование всего пару минут назад, на самом деле — предсказуемо и более чем объяснимо с точки зрения мироустройства. Асоке просто тяжело, всё ещё тяжело смириться с тем, что по-другому механизмы не работают, как будто бы не существует и не может быть другого способа приводить мир в движение и менять его, заставлять его жить и двигаться в правильном русле.
Да только «правильно» у каждого своё.
— Власть позволяет продвигать свои интересы. Все используют её для этого, — невесело отзывается Асока, поведя головой в сторону Энакина. — И джедаям она нужна. Потому что, чем больше у них влияния, тем больше возможностей глобально влиять на Галактику. Ради этого они жертвуют малым. И ради этого пожертвовали мной.
Это горький, болезненный вывод, но он не нов. Он — только часть проблемы, из-за которой в джедаях всё больше разочаровываются даже некогда самые верные их сторонники. Асокой пожертвовали, чтобы не поставить себя в невыгодное положение перед Сенатом и не утратить положение, власть в Республике, которая позволяет Ордену влиять на политику в самые важные моменты. Но вот ирония: размениваясь и постоянно жертвуя малым ради большого, джедаи теряют постепенно всё, из чего некогда состояли.
Асоке даже не за себя обидно — за других. За тех, кем жертвовали точно так же, обидно за Энакина, которого использовали ради больших целей, и за весь Орден, в её глазах некогда бывший воплощением всего самого лучшего в Галактике.
Ей больно видеть, к чему их привели самые лучшие побуждения и самая искренняя вера. Как абсолютный свет, который джедаи призваны были воплощать, оказался жесток к ним самим.
— Но знаешь, Энакин. То, какими средствами добиваются этой власти, и как её используют, тоже имеет значение, — смятение Асоки постепенно сменяется твёрдостью. — Это не одно и то же.
Размывается и сливается многое — но не всё.
Она видела многих облечённых властью, видела коррумпированных, нечистых на руку, продвигающих только свои эгоистичные интересы и ищущих влияния ради собственной наживы. А ещё она видела тех, кто стремится к власти, чтобы иметь достаточно возможностей и сил менять вещи к лучшему. Чтобы отстаивать интересы народа и обеспечивать ему мир, свободу и процветание. Асока видела Падме, видела герцогиню Сатин и сенатора Чучи. Она видела искренние стремления и твёрдость убеждений, которой позавидуют даже джедаи, и видела несгибаемость, которая не позволяет этим людям опуститься до эффективных, но грязных и бесчестных методов, столь распространённых не только в Сенате, но и повсюду в жизни. Асока знает, как власть могут использовать простые люди, в какое русло они могут направлять свою силу, даже не обладая вселенской мудростью, которой прикрываются джедаи.
Асока знает: разница есть. И там, где каждый из них позволяет себе об этой разнице забыть, начинается гибель.
— Так же и с Тёмной Стороной.
Она смотрит на вытянувшуюся руку, ловит глазами пляшущие на пальцах Энакина искры, чувствует в Силе этот треск. Он режет по ощущениям, концентрируется в нечто свирепое и жестокое, способное испепелить так же мгновенно и безжалостно, как это сделает молния, дай Энакин ей волю: Асока чувствует, как этот хаотичный сгусток боли и злости нарастает, собираясь в убийственно чёткую форму, но даже не думает хвататься за меч. Или искать пути отступления. Асока даже не думает о том, чтобы хоть что-то предпринять, чтобы защититься от нарастающей грозы, которая, дай Энакин ей волю, способна будет подорвать их обоих в этом маленьком помещении, полном электроники.
Асока только смотрит — прямо и с абсолютной, непоколебимой уверенностью в том, что Энакин не даст этим искрам сорваться. С абсолютной верой в него и в то, что, будь это иначе, он бы не прилетел к ней сейчас.
— Даже когда останется лишь Сила, наш выбор всё ещё будет иметь значение.
Всё ещё значимо, даст ли он волю ярости или заставит её отступить. Позволит ли себе уничтожать или остановится, даст себе провалиться или позволит его вытащить. Всё ещё значимо, что будет с самим Энакином, всё ещё значимо каждое их решение. Там, наверху, верша великие дела, об этом запросто забывают, как забыли джедаи и как выкидывает из памяти всякий, имеющий власть.
В конце концов, Асоке идёт на пользу то, как жестоко её скинули с этого пьедестала. Теперь она может позволить себе думать о малом, но всё ещё нужном, может думать о важных людях и о том, какую в самом деле значимость имеет каждый их выбор.
Асока может думать об Энакине, даже когда он сам о себе забывает.
Даже когда останется лишь Сила, она не даст себе забыть о главном.
Поэтому она в самом деле берёт меч. Тот, что длиннее, снимает с крепления на поясе и подходит к Энакину.
— То, что ты здесь, со мной, — это важно. Важнее того, что тебе нашёптывает Тёмная Сторона, и чего от тебя хотят Совет или Сидиус.
Асока протягивает ему рукоять. Не угрожает — вручает.
— Значит, осталось что-то ещё. Так что давай попробуем сохранить хотя бы это. Давай пойдём к Молу и узнаем, чего ещё нам ждать от этого Сидиуса, и уберёмся от всего этого подальше. Рекс довезёт его до Корусанта без нас.
И тогда они будут правы.

+1

14

Смотреть в ясные, спокойные и уверенные глаза Асоки почти невыносимо, но Энакин повторяет себе «почти» и не отводит взгляд. Ощущать себя раздетым до гола, вывернутым наизнанку и полностью открытым – больно и непривычно, а ещё, если честно, очень страшно. Хочется захлопнуться, уйти, сбежать, лишь бы не продолжать всё это, ведь отвернутся, всегда отворачивались. Ведь в который раз уже? Энакин отчетливо и обреченно понимает, что просто не умеет объяснять и показывать. И теперь, когда рассказал и показал больше, чем матери, мастеру или жене, ему хочется одного – сбежать. Забыть в очередной раз.

Забыться, особенно когда всё так просто и близко. Он подошел к черте, за которой не нужно думать о морали, долге и чужих чувствах. Можно просто действовать, спасать и сохранять, а остальные переживут, смирятся. Злость будет, но недолго, ведь мир и спасенные жизни того стоят, Энакин в этом никогда не сомневался на самом-то деле. Знал, что неправильно и в Республике это осуждается, но на Татуине никто не скрывал, все принимали. В Республике, как он сейчас понимает, такое просто не афишируется, но есть везде.
Так почему – нельзя?

Взгляд Асоки удерживает и заставляет верить, что кроме громких слов всё же есть что-то ещё. По-настоящему, заставляя вспоминать о том, что правильно – это не просто слова, а необходимость, чтобы оставаться даже не хорошим, но просто человеком. Энакин улыбается. Тускло, уныло и устало, но честно. Открыто. И покачал головой:

— Нет, — он кладет ладонь поверх её, слегка сжимает, вспоминает, как перебирал и перебирал этот клинок. Тогда он надеялся, что Асока вернется в Орден и, если честно, к нему. Кто мог знать, что в итоге это Энакин сбежит? Подло и просто, а ведь его даже не предавали. Просто не считали нужным помочь.
Но ему ли не знать, что помощь не бывает бескорыстной? Её всегда сначала нужно заслужить. — Асока, я не могу. Не доверяю сам себе, зачем мне оружие? Чтобы стать ещё опаснее?

Энакин улыбается, хочет отступить. Но вместо этого шагает ближе и внезапно, очень неловко и даже неуклюже, обнимает свою уже давно не ученицу. Но — сестру? Эти объятия куда более скованные и нелепые, чем когда Асока обнимала его, только вот наплевать. Энакин не знает, как выразить благодарность иначе, как показать, что не жалеет о том, как сильно открылся — и что для него значит её реакция. Принятие. И поддержка.
Это тяжело, говорить откровенно, а не язвить и шутить, как обычно. Не обманывать даже в малом, в первую очередь самого себя. Энакин трется носом о теплый монтралл, уже не улыбается, устало прикрывает глаза и говорит, спокойно и буднично.

— Когда Палпатин приказал убить Дуку, я почти не раздумывал. Просто убил, не почувствовал ничего, отчеты по операциям и то вызывали больше эмоций, — в голосе звучит ирония и насмешка над собой. Почти улыбка. — Пока, мне кажется, нужно вспомнить, как думать самостоятельно, а не… быть просто солдатом с необычными способностями. Значит, идём к Молу?

Энакин отстраняется, неловко гладит Асоку по щеке, разворачивается к двери. Ему кажется, что он снова умеет дышать, будто кто-то отбирал это дурацкое человеческое умение, а Асока отвоевала его для него обратно. И даже не заметила, его сильная, прекрасная девочка.

Асока стала бы куда лучшим рыцарем, чем мог когда-либо стать Энакин. Он сам в этом не сомневается, и очень хочется спросить, а не жалеет ли она? Что ушла? И что отказывается вернуться прямо сейчас, из-за него. Когда сам Энакин отлично знает, что он этого не достоин. И вместе с тем, ему страшно спрашивать. Страшно, что Асока просто не заметила этой возможности, ведь быть рыцарем джедая — великая честь. И ответственная ноша.

Отлично, Скайуокер, очередная подлость в твою пользу, думает иронично, молчит. Энакин не лжет себе. Ему невыносимо страшно оказаться одному, пусть даже и выбор сделал сам, в кои-то веки. А еще он знает, что такое не прощается. Он сам себе не простит. Но пересилить себя, в который раз за последний месяц он оказался слишком слаб?

И только перед самой дверью в нынешние «покои» Мола Энакин всё же смог поступить хоть немного честнее. Хоть как-то.

— Ты же знаешь, что Орден теперь примет тебя с распростертыми объятиями? — Энакин молчит, что его уж точно нет. Даже если вернется, то снова будет посмешищем и опасной зверушкой. Только вот почти отболело, умерло. Обидно и больно, но возвращаться в Храм на Корусанте ему больше не хочется. Даже ради мастера и жены. Особенно ради Падме и Оби-Вана. — Просто… не забывай об этом, ладно? Там же твой дом.

Энакин больше не говорит ничего. И не смотрит на Асоку, не хочет знать её ответ, решение и борьбу, просто толкает дверь, встречаясь взглядом с пронзительно желтыми глазами. И криво усмехается, приветствуя кошмар своего подросткового возраста. Сколько раз Энакин дрался с симуляцией проклятого забрака, пытаясь доказать мастеру и всем вокруг, что достоин?
Что не из-за него умер Квай-Гон Джинн.

Только вот теперь это всего лишь одержимый урод. Такой же, каким едва не стал Энакин.
Или стал?

— И как будем проводить, хм, «беседу»? Не скажу, что пытки мне незнакомы, но что-то подсказывает, в мастерстве с господином Молом мне не сравниться, - щурится насмешливо на забрака и просто не может удержаться. — А кляп ему идет.

Почему-то именно сейчас становится спокойнее.

+1

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » Follow you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC