TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » aftermath


aftermath

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.imgur.com/f6fD9jb.png

AFTERMATH
•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://imgur.com/7C9YqSP.gif

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Anakin Skywalker, Ahsoka Tano, Obi-Wan Kenobi

21 ДБЯ, после Мортиса, космос

АННОТАЦИЯ

Мортис на каждом из них оставил свой след, свою отметину, и все трое что-то несут в себе с того момента, как покинули загадочный, живущий по своим законам мир.
Для каждого по-своему — но Мортис останется с ними.

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

+2

2

Ему снится, что он чудовище. Почти недвижимое, закованное в гроб чудовище с желто-алыми глазами и неиссякаемой жаждой убивать. Чтобы другим стало также плохо, как ему. Чтобы в клетке, снова в рабстве, оказался не только он.
Просыпаться здорово. Потому что медленно отступают кошмары и больше нет настолько обжигающего жаром холода. И пусть приходится долго осознавать, в каком мире вообще находится, но понимание, что всего лишь сон - лучшее в мире.
Энакин боится, что это не просто кошмары. И предпочитает не спать вовсе. Потому что, пусть приходят сны, где он чудовище и в руках только боль с алым клинком. Но с этими приходят другие видения. О мертвой девочке с пустыми глазами. И о стеклянном взоре мужчины с бородой и сгорбленными плечами. А потом девочка уже выглядит женщиной и бесполезно, безысходно сражается, чтобы сдаться и сбежать или умереть.
Энакин даже во сне знает, что Асока никогда ни от чего не бежит. А значит, умрет. И понятно, почему тогда мастер все падает и падает, и падает. Пока не разбивается, а Энакин только и может, что смотреть.
Асока закрывает глаза Оби-Вана. Уже совсем недвижимого, бессознательного, мертвого. А потом Асока улыбается уже своему как-то жалобно и закрывает глаза себе. Ладонью, на которой так отчётливо видны когти хищника.
И возвращается на Мортис.
К вечному сну.
Которого Энакин не принимает и не хочет видеть. Ни ее сна, ни Оби-Вана, ни своего. Но и снова пускаться в истерики от страшных-страшных кошмаров?
Вместо сна Энакин рисует и отправляет Падме смешные (или хотя бы забавные, потому что вдруг ей не смешно?) сценки из жизни, в который уже раз перебирает свой меч, как и истребитель, закапывается в древние книжки по тактики. Как бы не времён Ревана ещё. И думает - как выиграть войну. Потому что тогда все будут в безопасности. И как обезопасить хотя бы нескольких прямо сейчас, не пускаясь в долгие объяснения, что страшно, нельзя, не надо и дурные предчувствия.
Проще всего с Падме. Она в центре, на Корусанте, и можно попросить ее не лезть на фронт, настолько мягко и тактично, что Энакин честно признаёт, что перечитывал перед этим свои старые конспекты по психологии и абсолютно непонятные пособия по дипломатии. Но внушает доверие даже не эти несколько строк под очередным рисунком, а вполне честное послание и просьба к Палпатину. Конечно, у господина канцлера слишком много других, чрезвычайно важных дел, но он же говорил обращаться за помощью? И Падме ему ровно, что дочь родная. Энакин пишет ему почти прямо, говорит, что его Падме слишком ему дорога, и Энакин чрезвычайно волнуется. А Падме так часто оказывается на фронте, что...
Ответ Палпатина обнадеживает. Канцлер приложит все усилия, чтобы удержать неугомонную девочку подальше от фронта. Энакин думает, что жена его прибьет, когда узнает, но испытывает невероятное облегчение.
С мастером одновременно и просто, и невозможно тяжело. Энакин не может повлиять на него. Никак, потому что на все слова Оби-Ван улыбается, обнимает, умиляется или хмурится, читает нотации. И не желает слушать, что лучше пусть совсем сидит в своем Совете, чем вечно мотается через всю Галактику туда и обратно. Поймают же, подстрелят. Возьмут в плен, убьют. Кажется, достопочтенный магистр Оби-Ван Кеноби, наставник, считает его маленьким и неразумным ребенком.
Энакин злится и старательно молчит, что так его дурака-мастера убьют. И что он только мешает, потому что вместо того, чтобы полностью сосредоточиться на операции, Энакин вынужден следить ещё и за его безопасностью.
Улыбаться Асоке просто, хоть и получается совсем уж устало. Шпилька всегда рядом, почему-то в последнее время рвётся в бой, такое ощущение, что раз в пять больше, чем прежде. И какая-то ненормально бодрая.
Энакин, конечно, устаёт больше обычного, потому что спать на каждые три дня по четыре часа - даже на его взгляд этого кажется мало для нормального человека, тем более, вроде как мужчины. Но иногда даже нотации мастера о медитациях приносят пользу. С помощью них действительно удается быть сильнее и выдержаннее.
А ведь им всем после этого дурацкого Мортиса даже отдохнуть не удалось. Встретиться с Рексом и Пятьсот Первым, потом в бой, потом прикрыть эвакуацию гражданских, после мастер в Совет, отчитываться - обо всём, да, Оби-Ван? О той гадости на Мортисе тоже? Расскажи лучше мне. Я почти ничего не помню. Не помню, только в висках свинцовым шаром перекатывается невыносимая боль. И ужасающая картина мертвой Асоки. Этого уж точно не забуду никогда. И ни за что. А они снова за кем-то следить и служить посредниками. Энакин так надеялся, что мастер выйдет на связь, отправит их в увольнительную, на неделю хотя бы, да даже на три дня! Но нет. Снова на фронт, да ещё и в самую гущу боя. И Оби-Ван со своими присоединяется.
Кажется, у Энакина было очень злое выражение лица. Судя по ещё более сияющей и доброй улыбке мастера. Нет, Энакин знает, что Оби-Ван заботится и о нем, и об Асоке, но в тот момент серьезно его почти ненавидит. И все кажется издевательством.
Мастер был там. Мастер видел, как Асока умерла. Как он может отправлять ее в мясорубку? Опять. И совершенно плевать на военную необходимость. Всегда можно найти другой вариант. Или других исполнителей. Энакин готов все в одиночку сделать! Только не нужно Асоку.
И так, как бы изначально просто не казалось, все сложнее и сложнее становится держать ее вдалеке от самых опасных ситуаций. Но Сила, она ведь совсем ребенок ещё! И пусть в первом бою после ее смерти Энакин ещё не осознал достаточно, что произошло и как на самом деле обстоят дела - да, надо было отказывать от ученика и понимать ещё давным-давно, но Энакин объективно оценивал свои умственные способности. Во многих вещах он чаще всего полный и едва соображающий идиот. Но сейчас-то дошло!
Ладно, на пару дурных "типа миссий" Асоку удалось запихнуть в медицинский отсек, чтобы точно убедиться что все в порядке. К здоровью следует относиться ответственно. Асока шипела, но она правда какая-то ненормально активная, а все эти высшие силы и уж тем более помощь при этом Энакина внушают ему ужас и явное опасение, что что-то точно пошло не так. А убедить кого бы то ни было, что Асоке нужен не полевой госпиталь, а целители из Храма. И в Храме.
С такими вещами не шутят. Но дройды сказали, что все в порядке. Потом тоже сказал живой доктор. И все, можно бежать и в бой. Энакин явно с этим не согласен.
Асока явно недовольна. Но последние несколько раз ее всё же удавалось оставлять координатором и у адмирала Юларена.
В этот раз Энакин тоже велел ей быть на корабле, как приедем. Заранее, пусть смирится. До прибытия ещё тридцать семь, и этого вполне достаточно и чтобы перебеситься, и обидеться, и принять правду.
Энакин посмотрел в возмущенные глаза Асоки, осторожно погладил ее между монтраллов и ретировался.
Несколько часов Энакин вполне успешно ее избегал. Проверял истребитель, готовность клонов, обсуждал возможную тактику и старательно игнорировал факт, что в компании "великих тактиков" явно не хватает Оби-Вана.
Энакин просто не знает, что ещё ему сказать и как убедить.
Стоит закрыть глаза и снова обезображенное удивлением и мукой лицо Асоки. Пустые глаза мастера.
Огонь в руках, огонь, огонь, огонь. Горит. Больно. Но невыносимо холодно.
У Оби-Вана пустые глаза. Глаза Асоки и вовсе не смотрят.

Энакин обхватывает голову руками и сидит на корточках несколько минут, прислонившись к стене. Ничего, сейчас пройдет. Совсем скоро пройдёт. Просто надо поесть. И поспать, но спать невыносимо, так что хотя бы обед. Или ужин, завтрак?
Сколько сейчас по корабельному? Или хотя бы по Корусанту или Набу, чтобы можно было посчитать.
В столовой непредсказуемо находится мастер. Энакин берет стандартный солдатский паек и смоляной кофе из офицерского набора.
Убегать как-то стыдно. Энакин опускается напротив мастера, улыбается ему и молча ест. Хотя хочется только больше кофе.
Кажется, мастер встревожен. Энакин надеется, что не доставляет Оби-Вану лишних проблем и беспокойства.
Ему удается одолеть почти треть невыносимо большой порции, прежде чем в затылок упирается недовольный взгляд. Крайне недовольный, возмущенный и что-то там ещё, Энакину не слишком хочется разбираться.
Энакину вообще не хочется разбираться. Совсем. Почему нельзя просто сделать так, как он сказал? По крайней мере, пока они не вернуться на Корусант, и Асока не пройдет полное обследование. Чтобы понять, что не так.
Энакин горестно вздыхает и закрывает руками лицо. Несколько секунд медлит, после немного обречённо смотрит на мастера, извиняюще улыбается, собираясь сказать, что ему нужно уходить. Но почему-то выдает иное:
- Прости, мастер, и не умирай, пожалуйста.
Застывает на мгновение, понимая, что сказал, и печально констатирует, что поражать собеседников внезапными разговорами и сбегать, входит у него в привычку.
Энакин сухо кивает мастеру, встаёт и разворачивается, широко шагает, собираясь поймать Асоку при приближении. Потом поест.
Если она вообще собиралась ужинать. Или завтракать.
- Пойдем, - Энакин проходит мимо падавана, почти на нее не глядя. А то снова начнет вспоминать очередной свой кошмар и не сможет нормально выслушать ее претензии.
Занятно, что ближайшая каюткомпания свободна. Энакин проходит, опускается на небольшой диванчик и очень внимательно смотрит слегка выше правого плеча Асоки.
- Да, Шпилька. Ты что-то хотела?

+3

3

Асока вроде бы всё та же, но что-то в ней иначе. Она не замечает этого в зеркале, но чувствует едва уловимо нутром, оказываясь не в силах подобрать своему состоянию определение. С ней всё точно так же, нет никакого недомогания, руки-ноги на месте, и внешне она неизменна — всё та же тогрута, выглядящая даже здоровее, чем была до отлёта на Мортис, словно второе дыхание обрётшая и даже от малейших признаков усталости, скопившейся на войне, избавившаяся. Асоку не посещают причудливые, странные видения, не мучают кошмары, а воспоминания не ломятся к ней в голову в самые неподходящие моменты. Она спит удивительно спокойно и глубоко, как не спала уже давно, с бытности юнлингом ещё, наверное, и в этих снах её не мучают тревоги. Она видит прекрасные пейзажи, полные теплоты, умиротворения и чего-то неуловимо светлого, растекающегося успокаивающим облаком где-то в самой груди, видит картины, отчего-то кажущиеся ей знакомыми, и даже птиц слышит чуть приглушённо, так, что их трель её не тревожит, не режет слух.
И каждый раз, стоит загадочному солнцу, сияющему ярко над этой идиллической картиной безмятежности, начать закатываться за горизонт, удивительно быстро пробегая по небу, стоит ему нырнуть вниз за черту, после которой всю округу заволочёт тьмой, сон заканчивается. Он обрывается, доходя до логического финала, своего полноценного завершения, и этот цикл повторяется из ночи в ночь. Всё прекращается, когда уходит свет, и в этот момент Асока просыпается. Не выныривает из темноты, а открывает глаза, словно побывав в глубокой медитации, проникнувшись чем-то светлым, всепроникающим, наполняющим её непривычным одухотворением и желанием, жаждой действия.
Она чувствует себя если не переродившейся, то пережившей странный цикл обновления, во время каждого подъёма встряхивающий её, как природу встряхивает утро или весна. И ей хочется делать что-нибудь, какие-нибудь важные и нужные дела. Ей хочется быть всюду и везде, но, что самое удивительное, — Асока в самом деле успевает всё. Мелькающая то тут, то там на корабле, со всеми поручениями справляющаяся легко и играючи будто бы, она задания все щёлкает с шутливой игривостью: смотрите, учитель, что я могу! Она всегда слыла способной, налету схватывающей, но в последнее время Асока становится подобна одновременно и губке, мгновенно впитывающей все важные наставления, и ловкому молодому хищнику, с любыми трудностями без труда справляющемуся, даже когда речь заходит о тренировках. А Энакин всё отсылает её прочь снова и снова, подсовывает ей какие-то глупые и идиотские задачки, как ребёнку, отправляет куда-нибудь в медотсек, или проверить истребители, или ещё чёрте чем заняться, когда сам в это время рискует головой.
Без неё.
Без неё! И это Тано если не злит, то обижает и искренне, до самой глубины её мятежной души возмущает. Огорчает — снова, как бывало ещё на заре её обучения под началом Скайуокера, когда он точно так же пытался держать её в стороне по возможности. Не было дня, когда собственный мастер с охотой доверил бы ей что-то действительно важное и рискованное, но сейчас именно в эти дни его запретов становится слишком много. Он никуда её не пускает. Видит, видит наверняка, что она полностью в порядке и со всем справляется, что ей сейчас всё по плечу и что она, даже при всём своём наплыве энергии и воодушевления, не пытается рваться на передовую сломя голову. Асока просто хочет быть полезной. Делать всё то, что она может делать как джедай, на фронте приносящий больше пользы, чем в тылу, где ей приходится угрюмо пялиться на голокарты и следить за тем, как весь привычный ей отряд встречается с врагом лицом к лицу.
Без неё.
Асоке от этой несправедливости горько. Обидно. Неприятно. Но ещё больше её беспокоит молчание, потому что ни одна душа ей ничего не объясняет. Мастер молчит обо всём, не говорит ей толком, в чём причина очередного её отстранения от задания, мастер не разговаривает с ней, и сам он где-то далеко, отстранённо и для неё совершенно недоступно. Он выглядит нездорово и устало, и вот уж кому точно следует отлежаться на койке день другой, доверив миссию ученику. Собственному падавану, которого Энакин учит лично, которого знает, о чьих способностях лучше других он должен быть осведомлён.
Он должен верить в неё больше всех.
Почему?
Почему они оба — молчат? Почему мастер Кеноби ничего не делает? Он не может не видеть: здесь что-то не так. Не может после Мортиса, после всего, что там произошло, не понимать: с Энакином что-то не в порядке. И эта неизвестность беспокоит Тано, мучает её вопросами: в чём здесь в действительности кроется проблема? Что это: утомление, болезненные отголоски пережитого, эхо чего-то, по-прежнему для неё остающегося неизвестным? В чём причина?
Она просто не хочет верить в то, что мастер в самом деле ей не доверяет. Что запирает её просто так, потому что она в его глазах утратила доверие. Не может быть такого, нет. Он бы сказал ей. Должен был сказать.
Асока долго терпит, ждёт ответов. Ждёт, что её мастеру полегчает, а странное наваждение пройдёт. Ждёт, что магистр Оби-Ван сделает что-то, повлияет на него или, быть может, прояснит. Асока ждёт, фырчит, сопит, из-под сведённых бровей угрюмо провожая удаляющиеся спины таких, порой, глупых «матёрых джедаев», и в какой-то момент понимает, что ждать больше нельзя. Потому что Энакину лучше не становится. И потому что он оставляет её позади. Опять.
Она даже рта раскрыть не успевает: мастер словно угадывает её намерения, читает, видимо, по её очень уж решительному и воинственному лицу, которым оно всякий раз становится, когда Асока собирается идти напролом. Тем для обоих лучше: понимание, которого они успевают достигнуть, позволяет им избегать лишний раз неприятных попыток завести разговор. Они оба без труда видят, когда хотят что-то сказать. Особенно — друг другу.
Пропуская Энакина вперёд и замечая, что он в очередной раз будто бы демонстративно на неё не смотрит (такое часто случается, когда он берётся изображать серьёзного, взрослого, образцового учителя вроде мастера Синдули), Асока ловит взгляд сидевшего напротив него Оби-Вана и кивком головы зовёт его вместе с ними. Может быть, он станет ей подспорьем. Она, по крайней мере, очень надеется на это.
— Я хотела узнать, — упирая руки по бокам, Асока с первых слов звучит напористо, но в её тоне нет претензии. Непонимание и беспокойство, желание здесь и сейчас до всего докопаться — есть. Самая капля возмущения — тоже. А вот негодования и раздражения нет. — Что происходит, мастер? Вы… Очень странно себя ведёте в последнее время. Почему вы вечно меня отсылаете, — Тано разводит руки в воздухе, указывая то в одну сторону, то в другу, — отправляете в медотсек, к адмиралу, в ангар… Куда угодно, но только не туда, где я действительно могу быть полезна? Вы меня как будто… — Асока восклицает в озарении, — избегаете! Хотя вам самим не мешало бы у врача полежать денёк-другой. Выглядите просто скверно, а всё равно куда-то ломитесь без меня вместо того, чтобы доверить работу мне. Объясните, в чём дело.
Указательный палец тогруты, разжимаясь из кулака, решительно тычет перед нею в воздухе.
— Я вас не выпущу отсюда, пока не расскажете. Никуда не пущу в таком состоянии. И с такими… Синяками. Никуда!

+3

4

Медитация не приносит спокойствия. Она лишь растревоживает мысли об ушедшем учителе. О видение Мортиса.

  Я убедился, что Энакин Избранный, но от этого стало не легче. Быть может это хотят испытывать родители, когда заботятся о ребенке. Видеть успехи и снимать тяжесть с его плеч, как какой-то вещь-мешок? Я не хочу, чтобы Энакин проходил через выбор, который придётся тянуть в одиночестве. Его мучают сны, но отвлечь от них его я не в силах, как и излечить от навязчивой мысли все контролировать вокруг себя. Война развила в нем это навык на сколько возможно. Для боя это хорошо... запись в дневник

Оби-Вану не понравилось как отреагировал Совет на его рассказ. Он старался акцентировать внимание на само существование подобной планеты и его создании. Он видел издалека холмы, куда уносил Отец Дочь, чтобы попрощаться. Их было много! Избранных, но почему тогда они только сейчас узнали о них? Почему в Пророчестве сказано только об одном?

  Джедаи знают не все!

Не стоит судить опрометчиво. Не стоит взвешивать на Энакина то, что он не в состоянии пережить морально.

Но Совет.., а значит и Орден не слышит магистра. Он в меньшенстве опять и опять...
Джедаи миротворцы, которые сидят в своих креслах и не видят того, что происходит. Да, это Кеноби сгоряча думает о магистр Йоде, которого все оберегают, как самого мудрого, как символ жизни и процветания Ордена Джедаев. Оби-Ван и не отрицает того, что они должны забыть о том, что несли все эти годы мира, но внести ясность и изменения в решения остальных необ... Невозможно. Это слово больше и больше въедается в мысли и становится паразитом. Кеноби хочет и не может потерять нить с реальностью. Все что было на Мортисе может произойти и может стать невозможным.

Путь джедая - недеяние, наблюдать ты должен за окружением своим и Скайуокера.

Оби-ван должен, но не хочет делать так, как велит Совет. Он должен достигнуть цели иным путем.

Магистр словно не замечал, что Энакин сидит перед ним и давится едой. Оби-Ван задумчиво и рассеяно смотрит на мастера Скайуокера, и видит уставшего, измотанного в конец падавана, который не хочет говорить с мастером о том, что его гложет. Кеноби не собирается читать ему мораль. Знает и видит как Мортис повлиял на них троих.

Оби-ван думает, сидя у себя в каюте о том, что Энакин воскресила Асоку перекачав через себя силу Дочери. Если бы Энакин решил остаться на Мортисе, Кеноби стал отговаривать. Приводить доводы, как он нужен Ордену, Асоке, жителям планет, которые находятся в военном положении из-за сепаратистов. В конце концов пустил в ход о том, что сказала бы Падмэ о его решении. Даже нет. Чтобы она почувствовала.

Он почти явно услышал в ответ:

- А ты, мастер? Как же ты? Нужен ли я тебе?

И он бы замолчал. Заткнул бы свое дыхание так глубоко, чтобы сжалась грудная клетка. Найти силы признаться в том, что ему слишком дорог падаван; что он ему, как младший брат, которого все ещё нужно учить, ждать, когда в лохматой голове уложиться буря нетерпения и эгоистичности, чтобы уже ничто не могло перекрыть все достижения Энакина перед пунктами Кодекса.

- Нужен ли я тебе?

- Свой выбор ты похоже сделал. Я не могу...

- Я нужен?

- Да! Но не я буду влиять на всю чёртову Вселённую с потоками Силы! А ты! Я могу только наблюдать! Ты вырос, Энакин. Ты часто это говорил, хотел. Так зачем тебе я?

Кеноби не нравится эта медитация. Он не может быть таким неуравновешенным.

Он начинает заново. Дышит. Спокойствие.

Огонь в сердце планеты. Страх. Энакин с тёмными кругами под глазами. Там нет усталости, ей утолила себя жажда контролировать ситуацию.
Страх грызёт в подложечке, что он не успеет остановить Энакина и юноша допустит ошибку. Хотя ведь не маленький.

- Что будет со мной?

  Оби-Ван смотрит на Энакина. К ним приближается Асока.

Она наполнена жизнью. И Кеноби гадает это все из-за сил Дочери или же и сила Энакина здесь присутствует? Оби-Ван считал, что желание Энакина всех спасти могло сыграть с его падаваном хитрую штуку. Быть может тогрутка станет долгожителем либо по внешности нельзя будет заметить годы. Как отразилась на самом деле сила Дочери и Избранного на ней? То, что Энакин повёл её к медикам было правильно, и поэтому Кеноби не без основательно считал, что на биологическом уровне девочка в порядке. Но на душе у неё тоже было нелегко. Похоже она смутно помнила, что умерла. Все поглощает желание двигаться и быть полезной.

Оби - Ван на мгновение удивленно поднимает брови, услышав, что ему сказал Энакин, но тут же нахмурился. Было уже невозможно отодвигать разговор на потом, а тут как раз и Асока рядом. Оби- Ван начал было подниматься из-за стола, чтобы проследовать к ним, как получил официальное приглашение.

Что ж. Мне теперь есть, чем крыть.

Магистр проходит в каюткомпанию последним и прислоняется правым плечом к стенке неподалеку от двери. Руки в этот раз не собираются сцепиться в замок. Левая рука прихватила правую за предплечье. Этакая спокойная поза слушателя, вроде бы случайного, вроде бы и умышленно, заглянувшего на беседу.

Асока говорит все в своей манере и она как раз то, что необходимо для начала. Однако Кеноби видит вновь одну и ту же картину. Асока хочет разобраться, Энакин закрывается, а он выступает посредником.

Асока, спокойнее. Думаю, Энакин, тебе стоит послушать ее совета.

+2

5

Падме бы сказала сейчас, что Энакин совершенно не умеет в политику, дипломатию и манипуляции. Что Энакин совершенно не умеет лавировать, а идёт прямым путем. И "Эни, неважно, что ты хочешь хорошего, люди все равно тебя не послушают, потому что никому не нравится давление. Вот тебе нравится? Нет, хоть и слушаешься Оби-Вана. Кстати, переставай, тебя так совсем задавят, а после не поймут, с чего вдруг ты взорвался".
Энакин подавил тяжёлый вздох, отчаянно жалея об отсутствии жены рядом. Обнять бы ее сейчас, покрепче, послушать ироничные наставления о том, что делает не так и как можно было бы все гораздо проще, легче и без идиотских выходок и нотаций от близких. Да и просто. Ощутить бы, что кто-то на его стороне, просто так, а не потому, что в очередной раз сотворил невозможное или не потому что полезный, многому учит, или не подводит даже не самого мастера, а Квай-Гона, многое выучил уже, даже обогнав ровесников. А просто так.
Размечтался. Так в принципе не бывает, все это глупые татуинские сказки. Надо помнить, что они сбываются крайне редко. И каждый раз благодарить Небо и богов Пустыни, то есть, конечно, Силу, за Падме.
Потому что она на его стороне. Ничего не спрашивая, как мама. Поругаться можно и наедине, после, когда уже никто не узнает.
А так, просто поддержать, чтобы не чувствовать себя так. Тонущим. Когда просто сразу виноват - и без причин.
- Сговорились, значит? - это звучит просто как констатация факта. Обыкновенная и чуть-чуть обречённая. Энакин смотрит в возмущенные глаза Асоки и улыбается ей, криво, но добродушно и весело. Падавана Энакин понимает. Мастера - нет.
Оби-Ван всегда любил повторять, что обучение падавана - дело не совета, не других мастеров и уж точно не самого падавана. Но только самого наставника. Что Совет мудр и помогает понять, когда учитель просит о помощи, а другие мастера всегда обсуждают своих падаванов.
Поэтому, Энакин, не лезь вперёд. Ты ещё не дорос до отдельной миссии. Нет, я не собираюсь осуждать Совет, Совет, пусть и резок, но мудр и прав. Не смотри на других падаванов, они не ты.
И ты же пришел к точке сбора, я в тебе не сомневался, так что ты молодец, видишь, я без тебя пропаду, так что, ты до сих пор хочешь уйти из Храма?
Энакин, нет. Энакин, так нельзя. Энакин, ты неправ. Энакин, не торопись бежать впереди мастера. Энакин.

Конечно, мастер говорил не в таких выражениях, а крайне велеречивой и очень заумной манере, которую Энакин начал хорошо понимать лет к шестнадцати-семнадцати, не ранее.
И, конечно, мастер хотел только хорошего. Но какого ситха? Почему Энакин опять на особом контроле? Или это не контроль, а чрезмерная забота?
Тогда что мастер тут вообще осуждает?
Энакин улыбнулся ещё немного шире, переводя взгляд на потолок, и в пустоту, почти риторически и механически-спокойно выдал, морщась, очевидную истину.
- Падаван моего падавана - не мой падаван, - выпрямился, держа спину ровно, будто идёт на трибунал или, там, тайное рандеву с магистром Винду. - Странно, к чему бы я это?
И посмотрел на Асоку. Тяжело. Давяще. Изучающе. Потом сдался, вздохнул обречённо и тяжело.
- Я доверяю тебе, Асока, - потому что чувства падаван Энакину действительно были ясны и понятны. Энакин сам постоянно злился на мастера, что тот не даёт ему воли и не пускает на по-настоящему важные и серьезные дела. Поэтому изо всех сил старался не повторять такого поведения собственного мастера, прислушиваться.
Но сейчас действительно не время и не место чесать и гладить детское самолюбие, как бы важно это не было Асоке. В конце концов, довольно скоро, после ближайшей увольнительной на Корусанте - сколько угодно, в бой вместе с ним. Сразу за плечом, но пока Энакин слишком переживает. - Я просто боюсь, что с тобой что-то случится. Что ты не так уж и здорова. Слишком много всего произошло, а полевой госпиталь не заменит целителей Ордена. И да, ты права, мне тоже не помешало бы пройти обследование и хорошо отдохнуть. Вот только пока я делаю лишь то, что зависит от меня. И, Асока, скажи, твоя гордость стоит жизни солдат? Твоих друзей? Просто потому, что я постоянно буду отвлекаться и переживать, как бы последствия Мортиса не сказались на тебе, например, внезапным обмороком или чем-то похуже? Прямо во время боя? И скольких мы потеряем, лишь бы ты доказала самой себе, что все можешь?
Кривая улыбка Энакину шла. Но появлялась лишь в моменты "какого хаттского криффа и шаакского пууду меня опять никто не слушает?" и с едва сдерживаемым желанием убивать.
- Если уж говорить откровенно, Шпилька, то я не доверяю не тебе, а себе. Именно тем, что убежден, что рвану спасать тебя, даже если мне только покажется, что ты в смертельной опасности. К твоему великому возмущению, поменяться должностями мы не можем. А о том, как стыдно работать в штабе, иди и скажи адмиралу Юларену. Можешь даже прямо, что считаешь его трусом, а не воином.
Кажется, это было чуть менее вежливо, чем надо было. Но Энакин устал, и Энакин совсем не Оби-Ван. Не умеет плести словесные кружева и пудрить мозги.
Лучше уж так. Прямо сказать, как все выглядит.
- И мне очень неприятно, падаван, что именно ты не доверяешь мне и моим решениям.

На этом можно было бы и закончить. На этом прекрасно было бы закончить, но мастер смотрит этим взглядом "ты не прав, Энакин, я тебя осуждаю (и все большими буквами во взгляде написано, вот как-то так - ОСУЖДАЮ, ЭНАКИН), но волнуюсь, поэтому делай так, как я говорю. И вообще, ты опять все не так понял".
Оби-Ван убедит его в чем угодно. Так практически всегда было. И что падаван имеет право требовать больше свободы и ответственности (да ладно? Оби-Ван, это же так тебя раздражало!), как и сомневаться на каждом шагу в учителе.
И вот как с ним бороться? Мастер на то и мастер, что знает все слабые места. И "советует", настоятельно указывая на единственный по своему мнению верный путь.
- У Высокого Совета есть претензии к моей манере обучения, магистр Кеноби? - и это единственный способ напомнить себе, что с мастером они теперь не так уж и отличаются. Кроме того, что Оби-Ван - высокомерная задница в Совете Ордена. Но ведь и Энакин уже не падаван.
Да, Энакин смотрит на мастера по-настоящему зло. Очень глубоко пряча обиду на то, что ему в очередной раз показывают, что думать своей головой Энакину не дано.

+2

6

Они вот так всегда — бодаются. Вкопаются каблуками джедайских потрёпанных сапог в землю, упрутся друг в друга лбами и буксируют на месте, пытаясь сдвинуть другого с мёртвой точки. У Асоки с её мастером это упорно продолжается с самого начала её обучения, и лучшее, что с ними случается, — это краткосрочное смещение в одну или другую сторону. Когда-то ей удаётся его переубедить, когда-то ей приходится смириться с его вердиктом, но всё снова и снова возвращается на круги своя, и именно в этой животрепещущей проблеме они так и не могут найти решение, которое обоих бы устроило. Здесь даже Оби-Ван иной раз не подмога: Асоку с Энакином не растащить по разным углам, и они, точно две крайне упёртые банты, так и будут, фырча, толкать друг друга лбами.
Скайгай переживает за Шпильку. Шпилька переживает за Скайгая. И они оба, кажется, никак не могут до конца научиться с этим справляться.
Асока правда пытается быть спокойнее, как того и велит магистр Кеноби. Он прав, конечно же, он прав, и ей бы следует умерить пыл в разговоре с мастером. Им уже много раз говорили о том, что в их дуэте страшная беда с субординацией. Из-за манер Асоки в том числе. И, наверное, из-за того, что сам Энакин подобное уж очень редко пресекает.
Она правда пытается быть спокойнее, терпеливо выслушивая речи мастера, но вспыхивает неконтролируемо, стоит ему договорить. Не от злости и гнева, нет — от искреннего праведного возмущения, лишь на одно направленное: переубедить немедленно Энакина в совершенно невозможных мыслях, которые он вообще пустил в свою голову.
— Я доверяю вам! — восклицает Асока, все встрепенувшаяся в этом порыве. И говорит это без какой-то обиды, а с самым что ни на есть сердечным желанием доказать обратное. — Я никому не доверяю так, как вам, учитель!
И это, без всяких сомнений, действительно так. Не в обиду магистру Кеноби, который, безусловно, заслуживает не меньшего доверия и в чьей надёжности Асоке не приходится сомневаться. Она могла бы найти у него помощь, если бы попросила, и могла бы положиться на него без страха, но Оби-Ван… Просто другой. Он не её. Он не Энакин, и он, при всей своей правильности, учтивости и деликатности, никогда не поймёт Асоку так же, как понимает её Скайуокер, просто, по-настоящему. С ним нет этой связи: неосязаемой, живущей глубоко внутри, крепким канатом сплетённой из бесконечных благодарностей, наставлений и поступков, заменивших всякие слова.
Как мастеру вообще могло прийти такое в голову? Для Тано никого нет ближе него, и даже мастер Пло не сможет с этим конкурировать.
— Я не хотела обидеть вас этим, — тушуясь, неловко и виновато добавляет Асока, которую вдруг накрывает стыдом за свою прошлую вспышку. Наверное, она действительно не так всё объяснила. Наверное, ей правда нужно быть спокойнее. — Но вы же сами учите меня думать головой. А потом делаете всё с точностью до наоборот. Раз уж на то пошло, нам с вами обоим нужно в госпитале сидеть. Но вы почему-то отправляетесь на передовую, а я сижу в тылу!
И не сказать, чтобы самому адмиралу Юларену от этого было спокойнее. Хотя, казалось бы, от одного Скайуокера и так вечно приходится ждать неожиданностей, а вдвоём с Асокой он увеличивает их вероятность в разы. Но адмиралу, судя по всему, было бы куда сподручнее, если бы Тано находилась где-то там, внизу, на планете, и дальше прикрывала генерала, предостерегая от опрометчивых решений. Юларен даже как-то раз поинтересовался ненавязчиво, почему Асока снова составляет им компанию на мостике, и подивился тому, какой бодрой и энергичной она выглядит, несмотря на не самое простое для них всех время. Он не обсуждал и никак не комментировал решение генерала-джедая относительно его падавана, но, очевидно, тоже не видел причин отстранять её от боевых фронтов.
Или Асока так хотела думать.
— Мне вовсе не стыдно работать в штабе. Каждая работа важна, особенно здесь, на войне, — рассудительно соглашается Тано, — но лично я куда полезнее на передовой. Там я могу… Прикрывать солдат, например. Или быстро что-то доставлять. Или проводить диверсии. Да много чего! Со мной эти операции куда эффективнее и помогают избежать лишних потерь. К тому же, ничего до сих пор не случилось… Все обследования показали, что я в полном порядке. Со мной же ничего страшного не произошло на Мортисе, — Асока отмахивается рукой. Учитывая, что часть событий она попросту не помнит, а всё остальное время отдувались по большей части мастера, она отделалась легче их всех.
Она списывает свои сны на то, что Светлая Сторона ей куда ближе, чем Тёмная, и причудливый Мортис, должно быть, почувствовал это. Возможно, он оставил на ней какой-то отпечаток — на всех них оставил. На ней — вот так. В виде видений, которые в кой-то веке не пугают жуткими предостережениями, а селят внутри небывалый покой, наполняя по пробуждению воодушевлением.
Скрещивая руки на груди, Асока прислоняется спиной к стене с другой стороны от Оби-Вана и на какое-то время замолкает, потупив взгляд. В такие моменты в дело обычно вступает магистр Кеноби: берёт их с мастером обоих за шкирку и методично объясняет, где они оба неправы. Асоке, сказать по правде, не меньше Энакина не нравится, когда её вот так поучают (и, в отличие от него, она выслушивает лекции сразу от обоих наставников), но Тано приходится признать неоспоримый факт: негласно соглашаясь выступить третьей стороной в их споре, мастер Кеноби очень помогает им со Скайуокером.
И частенько это даже играет на руку Асоке.
«Скажите ему, мастер Кеноби!»
— С нами же со всеми что-то не так, — вдруг говорит она негромко. Как будто рассуждает вслух, глядя куда-то в сторону. — Что-то ведь поменялось. Но почему-то на особом режиме сижу только я.
И это упрёк им обоим — и Энакину, и Оби-Вану, на которых Асока поднимает глаза.
— Скольких мы потеряем, если что-то во время боя случится с вами? Об этом вы не думаете?

+2

7

Оби-Ван слушает Асоку и согласен с ней, слышит Энакина и понимает, что со своей стороны не смог добиться нужного результата в отличие от мастера Скайуокера. Тот открыто разговаривает о том, что думает, признается в слабостях и недочетах. В Энакине сейчас меньше скрытности, чем в былое время. Жизненный опыт ведет учителя Асоки не допустить разрыва связи между учителем и ученицей, которую они создали в жарких боях, среди холодного космоса и доверчивых спорах. Оби- Ван бы улыбнулся сейчас, но, увы, он чувствует, что по горлу катится холодная вода. Будто сделал неловкий глоток. Энакин просит его не вмешиваться в диалог, намекает, что его присутствие мешает справиться с ситуацией самому, а потом и вовсе отбрасывает на него тень своих мыслей. И это после того, как он просит его не умирать? Кеноби не знает, что за мысли роют темные туннели в сердце падавана, только чувствует и ничего не може поделать.

  Думает, что я сомневаюсь в его знаниях. - грустно думает Кеноби и сдвинув немного брови  ответ на злой взгляд парня отвечает:

- Не надо думать, что Совет успевает беспокоиться сейчас о методах обучения каждого падавана. Ныне мы совсем далеки от традиционных подходов, поэтому знания и опыт - это далеко не всегда одно и то же. Джедаи понимают это. - затем переводит взгляд на тогрутку - Знание, которое проистекает из собственного опыта гораздо ценнее отсидки в Храме за изучением голограмм и отработки в библиотеке. Всегда необходима практика - теперь, увы, ее предостаточно. Наши учения сводятся лишь к советам, - и снова взгляд на Энакина - которые мы даем падаванам и юнлингам, чтобы Сила была их союзником. Асока обучается достойно, уверенно, и вобрала необходимые навыки, чтобы называться джедаем. Она видит свой путь - истинный опыт приобретается именно так. Однако иногда забывается, что нужны остановки для отдыха. Именно поэтому мне, как другу, хочется разобрать то немало важное, что происходит с нами сейчас.

  Асока - молодец, успевает и за мной приглядывать. - отметил мужчина и почесал зудящую скулу. - А Энакин опять хочет слышать от меня только укоры.

Своей речью Оби-Ван хочет показать, что Совет не может иметь власти больше, чем война, которую они втроем на этом объекте пытаются унять. Оби-Ван хочет, чтобы Энакин перестал смотреть на него возмущенным, осуждающим взглядом, которого не может понять его бывший учитель.  Хочет, но не может. Становится только хуже. Ему кажется, что место в Совете Джедаев прокопало еще одну траншею между ним и Энакиным. Тот не хочет видеть ничего другого в Кеноби, как роли посыльного или будто он стал для него дроидом с программой. Без толики сочувствия в сердце, без добрых намерений. И вопрос, который наверно никогда не будет задан при жизни будет висеть замком без ключа.

  Когда появилась сдерживаемая злость к джедаям?

  Много ответов, много боли от них чувствует мужчина, потому что были ошибки без возможности исправить. От потерь трудно избавиться - этому не научить, как следует.  Для джедая всегда опорой остается Орден, учения и другие джедаи. Оби-Ван наделся, что Асока сможет воплотить для Энакина этот образ. Он слишком много надеется, возлагая на нее такую незримую ношу. Понимает это и все же рискует.
  Оби-Ван поддерживает сейчас их обоих. Энакин хотел ответа на свой вопрос и он его получил; Асока хотела убедиться, что поступает правильно - и в речи магистра должна услышать отклик. Но услышит ли парень похвалу? Услышит ли девочка, что в списках потерь может оказаться и она?
 
- Да. Меня тревожат мысли о том, что произошло на той планете. Мое здоровье в норме, как и твое. И все же в отличье от вас обоих я не представлял интереса для Сына и Дочери. Их природа... первородна. Оказавшись под влиянием их желаний многое могло измениться в нашем восприятии Силы. Я провел тест на мидихлорианы - мой уровень остался на той же отметке. Энакин, я хочу проверить свои догадки, если, конечно, ты позволишь.

  Кеноби подошел к столику перед Энакиным и выложил один тестор, взглянул Энакину в глаза:

Этого хочу я, а не Совет. Пойми это.

+3

8

Забота. Какое ужасающее слово. Какое болезненного и потрясающе отвратительное.
Здесь и сейчас рядом с ним два человека, которых Энакин любит и о ком заботится. И они тоже его любят и о нём заботятся.
Только вот сейчас их забота ощущается электричеством по и так перетянутому ошейнику, что мешает дышать. Самоконтроль, Энакин, самоконтроль. Позаботиться обо всех, не показать слабости, заслужить прощение. Заслужить своё место среди них. Честно говоря, джедаи до сих пор заставляли Энакина по-детски восхищали, но в то же время, они были слишком для него. Слишком хороши, слишком - почти напоказ - дружелюбны и почти свои. Почти, Энакин всё время, почти постоянно чувствует, что он чужой, что хуже, не дотягивает. По сути просто самозванец, который проник обманом. И всё это дружелюбие, все добрые слова и расположение - фикция, миф, который растает, стоит немного потереть. Стоит узнать его получше, все узнают, что Энакин - просто самозванец, не джедай.
Сила же совсем не всё. Сила - это почти ничто. Повод.
А Энакин всё меньше и меньше понимает, кем должны быть джедаи, чему должны служить, к чему стремиться. И всё больше и больше кажется, что он один такой. А все остальные прекрасно понимают, плетут свои интриги и ни капли не сомневаются.
Сомнения - удел неджедаев. Слабых людей, а возможно и вовсе чудовищ вроде ситхов. И Энакин старается, старается не потерять, не поменять своих убеждений, не показать, что он всё меньше понимает. И всё больше видит фальши, во всех. В жёстком Мейсе Винду, в улыбчивом Ките, в милой Эйле и даже в Баррисс, все. Все до единого, даже почивший Квай-Гон Джинн.
Но не Асока. Не мастер.
У Энакина привычно сдавило виски до тупой боли. Хотелось взвыть, напиться, пойти побиться головой о стену и лечь спать. Минимум на сутки, а лучше на четверо. Где-то так.
Энакин смертельно устал, но не может показать слабости. Тогда все поймут, что он чужой. Тогда он действительно станет чужаком. А значит, не сумеет защитить.
Испускает в своих сомнениях и мастера, и Асоку.
Шпилька смешная. Возмущается, мелкая, что не участвует в непосредственной мясорубке. Вот только, что Энакину говорить? Он уже попытался. Сказал, что причина не а ней, а так отвратительно прямо признал собственную безобразную слабость.
Когда Асока рядом, Энакин не способен полностью сосредоточиться на деле, будь то бой или шпионская операция. Когда мастер рядом, всё становится ещё хуже, и Энакину приходится собираться полностью и целиком, становиться настолько идеальным, насколько может. И шутить, постоянно шутить, скрывая собственную нервозность. Боязнь провала.
А сейчас Энакин просто слишком устал, чтобы притворяться и всё контролировать. И так он точно что-то упустит из виду - самому умереть не страшно, но потерять Асоку? Мастера?
Почему никто не может понять? Что оставаться вдали от войны невозможно, не ему, не рядовому рыцарю с неплохими талантами к фехтованию и хорошим - к бою на истребителях? Но Асока же падаван. Ребенок.
Почему никто больше не видит, что Асока ребенок? Сама Асока, понятно, она же Шпилька, все дети думают, что они уже взрослые. И непобедимые воины, которым ничто не может угрожать. Ни им, ни тем, кого они любят.
Энакин не знает, каким чудом и силами ему удается эта мягкая улыбка.
- Конечно, Асока. Ты права, - смотреть прямо в глаза, если честно, ещё тяжелее. Энакин чувствует себя буквально голым, некуда спрятаться. Но, может быть, так получится? - Мы все не в порядке. И я тоже. Возможно даже больше прочих, но...
Речь ему не характерная, короткие, рубленные фразы, ни намёка на обычные язвительные попытки огрызнуться или насмешки.
Кажется, он взрослеет. Ну или как минимум стареет.
- Но у меня не получается беречь себя. Можно, пожалуйста, я попытаюсь научиться беречь себя, заботясь о себе?
Голос мягкий, тихий. Энакин будто не замечает мастера, будто не слышал его слов, где на поверхности отрицание слизской породы Совета, и в то же время прямое её подтверждение.
Энакин уже не может, кажется, соображать. Слишком много недосыпа? На грани нервного срыва?
Печально признавать, но Энакину нужна медитация. Очень нужна, и как можно скорее.
Мастер смотрит как-то тепло и одновременно снисходительно. Энакину кажется так.
Энакин вполне допускает, что ошибается, и бестолково думает, что раньше бы вскинулся, начал возмущаться, твердить, что ему не доверяют, а возможно, даже бы и зашвырнул в стену хаттов тестор на определение уровня медихлориан. У него самого тоже есть такой же, и Энакин не идиот. Он мерил свои показатели, и даже стащил одну колбочку с кровью Асоки из медицинского крыла. Он уже... а впрочем, разве это важно? Оби-Вану-то и слова не сказали. И это в который раз заставляет чувствовать себя отвратительно и мерзко. Слишком уж много тайн у него появилось. И все, как одна, от мастера.
Как будто это не у Оби-Вана всегда были проблемы с доверием, а у самого Энакина.
Ощущать себя потерянным - это крайне паршивое чувство. Поэтому просто вздохнуть, взять тестер мастера, достать свой. Устало, как-то даже обречённо посмотреть на мастера.
Но.
Единственное что, Энакину хочется ехидно поинтересоваться, а на что мастер рассчитывает? Если уж в девять лет у Энакина эти показатели зашкаливали, и прибор не мог их определить?
Но Энакин и сам зачем-то пытался проанализировать свою кровь. Будто такой же как все.
[Снова забыл, что нет, что урод.
Чужак.]
- Порадуем нашего мастера, а, Шпилька? - плевать даже, если он всё это понесёт в совет. Не понесёт же. Это же его мастер.
Мастеру можно и доверять, и верить, а не забывать делать это постоянно и хронически.
Укол практически не ощущается. Только почему-то начинает ныть, будто отходя от онемения, правая рука. Бред, разумеется, не может неметь то, чего нет. Протезы тоже до подобной чувствительности ещё не дошли, уж это Энакин на собственной шкуре оценил.
Тест зашкаливает. Как обычно, только чуть-чуть быстрее.
Впрочем, Энакин тут волновался не за себя. Он бросает использованный тестер мастеру, а свой протягивает Асоке.
На раскрытой ладони.
Ей решать. Впрочем, Энакин неловко ощущает себя совсем виноватым, потому что знает, что там увидит. Наверное.
Если всё не прошло.
Если всё по прежнему, что тест покажет привычный уровень Асоки. Сначала. А после резкий скачок вниз. И вверх, выше ожидаемого, гораздо, снова вниз, не так сильно.
Энакин сидел на этими результатами слишком долго, он даже может нарисовать с закрытыми глазами спираль, что скачки образуют.
Он плохо помнит, что произошло на Мортисе. Но забыть мёртвое тело своего падавана у себя же на руках просто не в силах.

...какое бы разочарование не ждало его на Малакоре.

+2

9

Никто так не верит в Асоку, как её собственный мастер. И всё же, иной раз ей кажется, что мастер Кеноби со стороны видит её способности гораздо лучше Энакина. Скайгай видит её слабости, и они режут ему глаз. Раньше Асоке казалось, что он просто не хочет признавать её успехи, то ли изображая строгого учителя, то ли ещё по каким-то надуманным причинам. Где-то на самой глубине Асоке было обидно и горько от этого: почему её умения и прогресс видят все, кроме Энакина? Почему он видит только то, где она может промахнуться, почему постоянно заостряет на этом внимание? Почему даже Оби-Ван признаёт, в чём Тано права, но только не Энакин?
Раньше она сопела от тщательно скрываемой досады, которую сама старательно глушила, пытаясь уверить себя в ошибочности своих порывистых суждений. Но только теперь по-настоящему видит, в чём была неправа. В чём настоящая причина.
Когда другие видят её силу и талант, учитель видит её слабости и уязвимости. Не потому, что отказывается признавать её заслуги, а потому что беспокоится за неё до ужаса. Потому что никак не может перестать думать о том, что одно поражение среди сотен побед будет стоить его падавану жизни, потому что больше всех переживает за своего ученика, чьи недочёты видит лучше прочих, когда те вырастают бельмом у него на глазу. Потому что это Энакин, а не Оби-Ван и не весь остальной Совет за Асоку в ответе, и не им жить с мыслью о том, что где-то когда-то они её не уберегли.
Это Энакину с этим жить.
И, наверное, только теперь его падаван это может понять, осознать в полной мере. Когда слышит как всегда правильные и мудрые слова магистра Кеноби, под которые её собственный учитель становится мрачнее тучи, будто все силы к сопротивлению утрачивая и желая только покоя. Сказанные ранее слова самого Энакина запоздало догоняют Асоку во всей своей силе, наполняются смыслом по-настоящему, когда она оказывается свидетельницей этого страшного утомления, этого пронзительного, внимательного и очень искреннего взгляда в глаза.
Этой мягкой, уязвимой какой-то улыбки, под которой пристыженная Асока, до этого пытавшаяся ощетиниться невидимыми иголками сопротивления, бессильно размыкает руки. Она приходит сюда с намерением буксовать по земле до последнего вздоха, как всегда обмениваясь с мастером колкими и вескими словами, а вместо этого всё её недовольство попросту рассыпается об эти непривычные, беззащитные фразы. Мастер не пытается от неё защищаться, как это обычно бывало в их спора, и она чувствует себя просто чудовищно сейчас. Будто напала на него, как хищница, ничего не видя перед собой.
Отвратительно.
Ошарашенная Асока мельком поворачивается к Оби-Вану, как будто спрашивает его одним взглядом, что с этим делать, как это исправить и как сгладить. Но от магистра никаких рекомендаций не поступает, и тогда Тано подчиняется собственному наитию.
Подойдя к мастеру, она осторожно, но немного торопливо поддевает его ладонь, приподнимая её и заключая между своими в доверительном жесте. Совершенно забывая удостовериться в том, какую из них она берёт: живую или механическую. Как и то, что Энакину это может быть не очень приятно, какими бы чистыми ни были её намерения.
— Я научу вас, мастер, — заверяет Асока, заглядывая ему в глаза. И говорит это уверенно, легко и просто, чуть пожимая его руку своими с привычной для них обоих короткой улыбкой. Как будто правда знает, как всё наладить. — Нам всем придётся, видимо, учить друг друга.
Разводя руки, Асока в полуобороте указывает раскрытой ладонью на магистра Кеноби, непрозрачно намекая, что к нему это тоже относится.
Если сначала она позвала его, чтобы Оби-Ван стал мостом между ней и Энакином, то теперь Асока становится этим мостом для них.
— И, если с нами тремя что-то не так, мы должны разобраться с этим вместе, а не по отдельности.
Уж если куковать в лазарете, то всем коллективно. И если выпускать на поле боя — то всех троих. Это честно.
— Я была всего лишь приманкой, чтобы удержать вас с мастером на планете, — выпуская руку Энакина, без обиняков признаёт Асока. Не только магистр Кенобы был лишён какой-либо значимости для странного триумвирата Мортиса: им важен был только Скайуокер.
Если на ком-то и должен был остаться отпечаток этой странной планеты, так это на нём.
Она, по крайней мере, надеется что-то увидеть на маленьком экране тестера. И, пользуясь малым расстоянием, разделяющим её и Энакина, тайком поглядывает на результаты с любопытством, терзавшем её с того самого дня, как ей объявили, кто будет её учителем.
Асока слышала слухи, что ходили по храму, слышала толки среди джедаев. О рыцаре, чей уровень мидихлориан в крови зашкаливал настолько, что даже магистру Йоде и самым видным мастерам Ордена не дано было к этому показателю приблизиться. Асока слышала об этом, но никогда не спрашивала у Энакина напрямую, считая это чем-то личным, куда соваться будет очень грубо и бестактно с её стороны. И на экранчик поглядывает сейчас всего одним глазком, быстро этот взгляд отводя, прежде чем тот ошарашенно расширится и выдаст её удивление и восхищение.
Это действительно невероятные, уму непостижимые цифры. Как в них вообще заметить какие-то изменения, если их никак нельзя измерить?
Впрочем, не то чтобы они о многом ей говорили. Или как-то могли поменять отношение к её мастеру. Энакин уникален не поэтому, и Тано, строго говоря, всё равно, что там показывает этот прибор. Зачем вообще эти цифры нужны, если мериться ими перестают ещё юнлингами?
— Если ему это о чём-то скажет, — пожимая плечами, Асока берёт из рук Энакина новый тестер.
Ей на днях уже проводили анализ крови, укалываться не впервой. Ткнув тоненькой иглой в один из пальцев, торчащих из открытых перчаток, Асока рутинным жестом вставляет помеченную каплей её крови пластинку в прибор и опускает его на раскрытой ладони, открывая тот на общее обозрение.
И результаты эти, надо сказать, удивляют её саму.
Ей раньше не приходилось наблюдать подобные аномалии. В своих тестах так точно, и, когда дикие скачки останавливаются, задерживаясь на слишком высокой для неё отметки, Асока недоумённо изгибает бровь. Присматривается к тестеру, словно убеждаясь в цифрах, которые не смазались у неё перед глазами, разглядывает приборчик со всех сторон, трясёт его в кулаке, как будто заставляет тот прийти в себя и не дурить.
— Он что, неисправен? — без какого-то беспокойства негодует Асока. — Как это вообще понимать? У вас нет другого?

+3

10

Он не ожидал, что Энакин бросит тестор, поэтому первое, что пришло, слово по привычке, - использовать Силу для торможения предмета дабы тот точно лег в ладонь. Кеноби это удивило. Он не страдал недостатком ловкости, как и Энакин не мог жаловаться на неточность броска. Тогда почему он обратился к потоку? Ведь это произошло даже не в тот момент, когда Энакин кинул предмет, а когда тот был на расстоянии пяти сантиметров. Легкое движение пальцем под воздействием нервного напряжения и тестор спрятан в ладони. И пока Энакин передает Асоке тестор, мужчина видит не взрослого бывшего падавана...Как сложно это выговаривать, проще сказать друг, но сейчас и это под сомнением, потому что Скайуокер арканится! Магистр видит мальчика с Татуина, чей показатель набрал свыше двадцати тысяч.

даже у магистра Йоды ниже...

Что же теперь? Все так же выше магистра Йоды, но и собственный возрос.

Осталось понять либо это мальчик вырос, либо это последствия.

Конечно, сейчас Кеноби не станет делать выводов поэтому поводу. Энакину давно перестали делать тесты ежегодно, чтобы проверить как меняется уровень мидихлориан.
Оби-Ван переводит взгляд на Асоку, потом на Энакина. Она - растеряна, а он не бросается словами, что не зря волновался. Как будто знал, что может увидеть. Проницательность или предприимчивость?  Джедай не отметает ни то ни другое.

- Аппарат исправен, - спокойно, как и всегда, резюмирует джедай. - Асока, ничего плохого не случилось.

Достает свой тестор, а после показывает результат остальным, даже не смотрит на цифры - они всегда были удовлетворительными для службы джедаем. Не более.

- Теперь мы знаем, что наши беспокойства обоснованы. - сказал обоим и положил все три на столик перед ними.

Показатель Асоки предвосхитил его ожидания. Это чувство не было связано с восхищением и радостью, оно не давало покоя и решения всех вопросов. Кеноби ожидал повышенного уровня, но и стабильности тоже. Здесь же - о ней говорить было трудно.

   Значит ли это что жизнь Асоки в опасности и она может однажды потерять связь с Силой?
   Значит ли это что она станет однажды наравне с Энакиным?

   Хм... все невозможное теперь имеет смысл рассматривать с разных сторон.  Но для начала надо успокоиться, сменить радиус растерянности на радиус сосредоточенности.

- Я предполагаю, что события на Мортисе могут частично стираться со временем из нашей памяти. Много мы помним сейчас? Я не стал бы ставить на большинство. Предлагаю нам сесть вместе и помедитировать.

Что я делаю? - внезапно испугался мужчина, а за спиной, во тьме подсознания, послышался скрип.
Тебе есть что скрывать. Ты не кристальный, и медитация вскроет это, раз не смог сделать анализ крови. Уверен?

Оби-Ван хмурится и ждет ответа от остальных, пока в мыслях идет спор.

Это хороший способ. Я уверен. Энакину и Асоке необходимо понять, что делать дальше...

А тебе? Ты истощен, ведь так? Хотелось бы вернуться в Храм, начать снова жить в светлой, освещенной комнате, ходить к фонтанам и вспоминать...Учителя? Почему он так важен для тебя до сих пор? -голос, словно трещетка гремучей змеи, извивается, оплетает в кольца потаенные страхи и мысли, постепенно поднимая наверх отчаянье.

Я устал. Я хочу вернуться домой, но идет война, а мои близким грозит опасность. Учитель...

Мертвый Учитель...

Учитель всегда думал о окружении и не принимал во внимание его же мнение. Ты ошибаешься на мой счет. Моя память - не попытка удержать прошлое.

Оби-Ван закрывает пространство с существом, которое поселилось на каменном полу в полумраке с огненными трещинами в нем. Оно имеет разные лица, но голос всегда один - похожий на собственный, режущий слух сладостью и хитростью, растекающийся, как холодная вода на масляных руках и стрекочущий на жарком песке. Джедай закрывает тень, но чувствует, что разговор не окончен.

Отредактировано Obi-Wan Kenobi (05-06-2020 08:56:57)

+3

11

Кажется, всё. Удавка затянулась слишком сильно, стекло потрескалось и разлетелось, или это и вовсе была его шея? Энакин не знает и не хочет знать. Это бессмысленно.
Он просто смотрит, чуть слишком устало, чтобы можно было принимать за того вечного балагура, только вымотанного. Но он пытается удержать маску, усмехается краем рта.

- Только если ты никогда меня не бросишь, падаван, - и даже ему самому горчит эта жесткая ирония, потому что на самом деле Энакин предельно серьёзен. Он, может быть, не помнит практически ничего из того, что произошло на Мортисе, но мёртвые глаза своей Шпильки не забудет никогда и ни за что в жизни.
Это оказалось почти также страшно, как последние слова матери. Как её обезображенное лицо и пустое, безвольное тело на руках – до ярости была беспомощность. И Энакин бы обменял снова ту беспомощность на ярость, если бы это могло хоть кому-то помочь. Маме, Падме, Асоке или мастеру. Но не пришлось – но страх остался.

Энакин подспудно ожидает, что стоит ему отвернуться, выпустить из поля зрения и из-под контроля хоть на миг, и снова будет всё тоже самое. Безвольное тело на руках, липкая беспомощность и невозможность исправить – Энакин едва ли помнил, как Асока вернулась. Только белый свет, отчаяние и боль. Бесконечную боль.

Асока вернулась. Едва-едва, а Энакину предлагают снова отправлять её под чужие мечи и бластерный огонь. Он знает, что не имеет права её удерживать, не потому что неправ. Но просто не выйдет. И Асока не допустит – гордая, сильная, она не знает, что такое страх. С одной стороны Энакин этому рад, с другой, без страха слишком много опасностей. И слишком просто умереть; Энакин уж лучше всё сам.
А с другой стороны – мастер, который так неодобрительно смотрит. Который явно не видит в Асоке ребенка столь же упорно, как отказывался признавать, что ребенком Энакин не был. Никогда, ни сейчас, ни в девять лет – детьми рабы быть чести лишены. А генералы, убивающие детей и отправляющие своих людей на смерть по определению моральные чудовища. Какой бы стороны Силы они не придерживались.
А еще есть совет – для которого они все всего лишь пешки. Без души, зато вполне функциональные, чтобы выполнять поставленные перед ними задачи. Совет раздражает всегда, независимо от обстоятельств. Хорошо, что сделать они толком ничего не могут – лишь скалятся и грозят пальцем. Да и максимум что? Изгнание? Когда каждый джедай на счету?

Это даже не смешно будет. А тотальным критинизмом.

Энакин поднимает глаза на мастера. И смотрит устало, долго, чуть бессмысленно. Недосып сказывается, и Энакин слегка подвисает, пытаясь понять, к чему ведёт мастер. И грустно потом усмехается.

Оби-Ван так зациклен на подтверждениях. Почему не может просто верить7

Энакин давно знал, что они не в порядке. Никто не в порядке – ни один житель этой гребанной, дурацкой галактики. Идёт война. Они постоянно убивают. И хоронят солдат, Сила, мастер, не говори, что они для тебя такие же болванки, как для канцлера! Ты же не такой. Ты же ценишь жизни? А друзей? Вот именно.

Идёт война. И они на войне. И даже мирные жители – и то на войне, никакие из джедаев вышли хранители мира. А вот лица войны – вполне достоверные. И Энакин не понимает, как Оби-Ван этого не видит?

И вот теперь. Опять, дурацкие счетчики. Как показатели, что что-то не в порядке. Энакин, конечно, параноик, но всё же умеет держать себя в руках. Почему нельзя просто поверить, что если он держит падавана вдали от основной мясорубки – это не просто так? Почему обязательно нужно проверять?

Они – не – в – порядке.

Всего четыре слова, а сколько в них скрыто смысла, а? – но будто бы проклятые счетчики могут перечеркнуть судьбу. Впрочем, могут, если ты ребенок, и тебя проверили. Или если ты уродский раб с уникальными способностями.

Энакин смотрит на мастерв. Горько. Смиренно – он даже не может злиться. И не потому, что слишком устал, но просто, разве он не знает Оби-Вана? Умудренного верой практика, который предпочитает проверять, вместо чистой веры. Зато если убедился, то будет верить до конца? И ничто не изменит его мнения?

Оби-Ван родной. Но иногда Энакин его не понимает, то ли совсем, то ли практически никак.

- И что ты предлагаешь? – Энакин начинает говорить и резко замолкает. Мастер же сказал, что, только он не услышал. Не понял.

Хмурится, потом грустно улыбается и устало трет переносицу. – Что я помню, Оби-Ван? Мало. Слишком мало.

И вспоминать Энакин тоже не хочет. Ничего из того, что было, потому что первое – это мертвая Асока, её застывшее вечной маской лицо и боль. Белый свет и никакого выхода, кроме как вести его. И выдирать его из себя, пытаясь починить то, что разбилось безвозвратно.

Энакин был хорошим механиком. Но потенциала целителя в нём никогда не видели, иначе почему никогда не учили?

Всё, что Энакин помнит – ложь. Иначе придется поверить, что и джедаи держали его все эти одиннадцать с лишним лет лишь в качестве пушечного мяса.

- Ты хочешь вспомнить? – голос звенит от напряжения, потому что Энакин – не хочет. Он абсолютно не хочет помнить, что там было, потому что вся его суть звенит от боли и говорит, что хорошего там не было ничего.

Но перед глазами встает всё та же мертвая улыбка падавана. Его Асоки – и если он сможет в будущем спасать тех, кто ушел, хотя бы не допустить новых смертей своих любимых, то страх того стоит. Слепящий, чтоб его, пронзительно белый страх. Со сладковатым привкусом боли, которая позволяет не потерять себя – боль помогает. Её Энакин не боится. – Ты хочешь вспомнить всё.

Он обхватывает голову руками, думает, смотрит на мастера снова, внимательно. Тянется к нему через Силу, гладит по образу Оби-Вана. Шепчет внутри себя, «нам не стоило бы этого делать, мастер. Но мы же идиоты, да?» - и кивает.

Он ни в чем не уверен, но это никогда не мешало принимать ему решения. Он просто смотрит в Силу и понимает, чего хочет Оби-Ван Кеноби. Морщится, но не отступает. Скользит на пол, усаживается в позе лотоса – только руки не складывает правильно, вытягивает, чтобы на них легли ладонь мастера и ладонь падавана.

- Медитация, значит? – это вопрос для проформы. Для уточнения, но он же нужен?

Энакин забыл, как общаться с джедаями. Как общаться хоть с кем-нибудь. Но помнит, как учат медитировать совсем малышей в храме – касаясь друг друга, почти в обнимку, кружком. Чтобы было не страшно. Чтобы научились доверять братьям и сестрам по Ордену как себе.

Энакин не умел доверять незнакомцам. Удивительно ли, что этот тип медитации он освоил последним?

Но здесь и сейчас – он первый. Не ждёт, лишь только зовёт сквозь Силу:

- Асока. Оби-Ван.

И идёт дальше. Ведёт других? Наверное. Он не знает, он может лишь верить. В этот пронзительно белый свет. Позволяет пройти себе сквозь страх, а страху сквозь себя. Он слишком устал, ему даже настраиваться не нужно. Он сразу здесь.

Он видит мертвую Асоку, маленькую площадь, и забывает зачем пришел совсем. Ему неважно. Ему ненужно.

Страх оказался всё же сильнее.

Энакин идет, как деревянный, к ней. Садится, тянет к себе на колени, осторожно гладит по лбу, щеке и лекку. Не видит никого. Только просит, очень тихо:

- Проснись. Пожалуйста.

Она не просыпается. А он не уйдет отсюда без неё, плевать, что кто-то может прийти ещё.

Плевать, что больше не один.

Страх победил. Опять.

И снова.

+2

12

Асока таращится сначала на столик, где складываются вместе все три теста, затем — на Оби-Вана, недоверчиво изгибая бровную дугу. Если аппарат в самом деле исправен, но ничего плохого не случилось, что обоснованного в подозрениях? Асока вот не видит для них причин, даже может немного порадоваться за себя: видимо, Мортис, уникальный своей аномальностью и обитающими на нём сущностями, как-то укрепил связь Асоки с Силой, отчего у той в крови прибавилось мидихлорианов. И хоть она не замечает у себя какого-то прилива мощи, её одна лишь эта перспектива радует: значит, теперь она действительно сильнее. Значит, тем более, способна справиться со всем.
Но остальные, видимо, думают по-другому.
— Я вроде бы всё помню после своего плена, — Асока пожимает плечами. — А до него — не очень.
Она пыталась несколько раз восстановить всю хронологию в голове, но почему-то то, что было с ней до похищения, сцепляется с трудом. Происходящее в плену и вовсе состоит из одних лишь сумбурных всполохов, чего-то мутного, неразличимого, никак не обретающего чёткость, сколько Асока ни старается. Как будто вовсе не её это воспоминания, как будто те принадлежат совсем другой жизни, чужой. Это она, пожалуй, хотела бы вспомнить. Просто для цельности.
И узнать, что такого есть вспомнить Энакину с Оби-Ваном, что превращает их обоих в параноиков.
— Ну, хорошо. Давайте попробуем это объединить.
На полу в маленькой каюте не так много места, и им приходится потесниться. Асока устраивается возле стенки, так же скрещивает ноги и разводит руками, вытягивая их в разные стороны. Идеального треугольника у них не выйдет, скорее, неровный какой-то, изломанный, но в Силе не важна геометрия. Её ладонь ложится сверху на ладонь Энакина, пальцы другой руки ищут, когда их подхватит Оби-Ван.
Асока закрывает глаза, глубоко дышит, выдыхает — и открывается Силе.
Она не очень любила раскрываться другим, всё время ещё юнлингом пыталась тайком зажаться, прикрыться, что-нибудь спрятать только для себя, в чём её постоянно уличали одноклассники, ябедничая обо всём магистру Йоде. Её долго от этого отучали, долго тренировали не скрываться, и со временем совместные медитации шли легче, становились привычными. Но иногда Асока до сих пор незримо прикрывает что-то, оставляет на задворках, отодвигая подальше от чужих глаз: не потому, что никому не может доверять, а потому что есть в её понимании вещи, с которыми ей нужно разобраться самой, без чужого вмешательства. Есть у неё внутри бардак, который не хотелось бы показывать, не прибрав.
К сожалению или к счастью, сейчас она больше увлечена попытками восстановить события в собственной памяти, а потому открыта в Силе без барьеров. И кто теперь может предугадать, что из неё решит излиться.
Когда их разумы сплетаются сквозь Силу, путешествие превращается в рисование в три руки. Незримая общность соединяет их, даёт им общее полотно, позволяя каждому наполнять своими красками. Пока Энакин идёт первым, рисуя перед ними дорогу и служа направляющей, вокруг сквозь белую пелену вырисовываются пещеры, заросли, сменяющийся ландшафт и картинки из прошлых событий. Асока еле-еле слышит голоса, которые едва заметно отдаются узнаванием, наполняют воспоминания насыщенностью, делая более чёткой выцветшую картинку. Воспоминания обретают осязаемость благодаря кому-то из них троих, кто наполняет их собой, и Асока по мере сил старается добавлять свои мазки на место пустых пятен.
А после всё вдруг останавливается, и Асока, прекращая глазеть по сторонам, поворачивает голову вперёд. Она видит саму себя у Энакина на коленях — и совсем не чувствует принадлежности. Как будто девочка с её лицом, странно обезображенным, пронизанным чёрными жилками, — это кто-то другой, не Асока. Кто-то, в ком её жизни нет совсем, и по кому Энакин безутешно убивается, пока Асока просто…
Смотрит со стороны. Не понимая, почему её учитель там, сидит с кем-то в обнимку и жалеет непонятно кого, когда его падаван здесь, совершенно невредимая. Почему он не с ней, а Асока не с ним.
Её взгляд вдруг цепляется за собственные лекку, лежащие на груди: их почему-то оказывается больше нужного, и, опустив глаза, Асока видит, что длиной своей они достают до бедра, как у взрослой тогруты, как у мастера Шаак Ти. Асока вздрагивает, испуганно разглядывает руки — точно такие же, как у неё, в той же одежде, — и поднимает их к голове, осторожно ощупывая монтралы — длинные, острые, разделённые, с куда более чёткой формой. Как у взрослой тогруты, как…
У её видения.
«Ты не увидишь будущего», — голос, похожий на голос Асоки, напоминает о собственных словах, он с отголосками резонанса просачивается в это видение. Подтверждает его, велит — смотри, вот, в чём истина. — «Ты не увидишь будущего, если останешься его ученицей».
И голос этот звучит всё громче, он закрывает всё от неё, вырывая Асоку и разделяя её с остальными, заполоняя пространство дымкой и оставляя её в одиночестве. Он грохочет у Асоки в мыслях, не по монтралам проходит, но по самым внутренностям, точно в разум ей забирается, сводит её с ума, сколько бы тысяч «Нет» она ему ни твердила, настырно и отчаянно сопротивляясь. Она не хочет, не откажется, не отвернётся и не отступится, нет, нет, нет. Только не от него.
Но голос набирает силу, подпитываясь будто бы от чужих страхов и сомнений, и западня его лишь крепчает. Их пытаются разделить, оторвать, запереть каждого в собственном кошмаре, и с Асокой это, кажется, получается: зажмуривая глаза и хватаясь за монтралы, вновь обрётшие привычную форму, она безуспешно пытается закрыть их от идущего отовсюду звука, парализованная им и способная лишь прятаться, стараться оттолкнуть наваждение от себя, но никак не найти остальных.
Ей бы себя найти.
Слова сливаются в сплошной шум, заполоняют собой всё пространство, как вдруг — хлопок. Мягкий и тихий, но почему-то прорезавшийся с невероятной чёткостью сквозь эту какофонию. Хлопок, хлопок, ещё один, как лёгкими перьями по воздуху. Как маленькими крыльями прямо над ней.
Резко открыв глаза, Асока запрокидывает голову и вдруг видит над собой кружащуюся птичку. Большую и округлую, с длинным хвостом, похожую на конвора, но с совершенно нетипичной окраской, бело-жёлтыми перьями и зелёным хохолком. Совсем как у… Дочери?
Эта птичка летает над ней, виляет, приковывая к себе взгляд. А когда убеждается в том, что внимание Асоки полностью сосредоточенно на ней, птица пикирует вниз и ловко пролетает мимо неё, кончиком мягкого крыла щекотливо задевая щеку и в полёте хвостом мазнув по шее, будто хватая рукой — идём. И Асока идёт, бежит за ней, стараясь поспевать, видя лишь этот маленький силуэт, ставший для неё главным ориентиром, светлым и чистым, к которому она нутром чувствует бесконечное доверие. Понимание приходит к Асоке позже: с приходом этой птицы все голоса исчезают, и там, куда она летит, туман рассеивается. Проторенная дорога вновь обретает чёткость, дымка отступает, разлетаясь под взмахами крыльев, и её маленькая спасительница выводит Асоку на верную тропу. Она ведёт её туда, где ей быть нужно.
Асока тянет руку, почти ловит пальцами опустившийся низко хвост — и тот вдруг исчезает, вильнув. На его месте из ниоткуда появляется плечо, и ладонь Асоки сама падает на него.
Плечо Энакина.

+2

13

Кеноби прекрасно осознает, что ступает на тонкий лед не потому, что у самого есть сокрытое. Он верит, что должен открыть для всех те события, что произошли с ними.

  Для Энакина - потому что волнуется за брата, а с его свойственной скрытостью, иначе не видит шанса понять, что твориться в голове не падавана. Мастер в нем все еще дает о себе знать. Кеноби хочет продолжать заботиться, наставлять, но мальчик вырос. Постоянно себе напоминает. И все вокруг тоже, но от чего-то не хотят в Совете дать Скайуокеру больше решать, лишь сильнее твердят о контроле. Война, считают магистры, дает слишком много свободы для действий и искажает реальность быстрее с помощь жестокостью. Но кто будет слушать аргументы Кеноби, что свет становится ярче в сгущающейся тьме?.. Они боятся и заражают свое не уверенностью остальных, заставляют цепляться за устои Ордена. Неизменные. Избранный способен, рожден для перемен. Восстановление баланса Силы - не означает, что все будет в пользу джедаев. Кеноби хочет верить, что Энакин силен духовно, чтобы справиться реальностью. А для этого иногда необходимо ее покинуть.

Для Асоки - потому что не хочет, чтобы девочка жила вне ведении и делала выбор, доверяясь Силе и интуиции,  тогда, когда не знает, что за энергия и как течет в ее клетках. То, что сделал для нее учитель. Не шутка - умереть и воскреснуть. Переступая грань жизни взгляд на мир меняется. Асока покинула реальность, но вернулась в нее с отсутствующими важными пазлами. Что произойдет, когда она получит все? Будет ли в ней крепок свет или он даст росток для темного цветка. Палка о двух концах. Тьма тоже сгущается, нарастает, становится бездонной в ярком сиянии света. Таки получается, что Учитель и Ученик могут оказаться на двух сторонах. Получится ли достигнуть баланса в их отношениях? Они всегда спорили, но Кеноби чувствовал сильную связь между Энакиным и Асокой.И ведь он не собирается бросать их обоих, когда правда скроется. Поддержит, поможет справиться с эмоциями. Если не сможет дать совет, то всегда его мысли будут о том, как найти способ, где найти и выбрать наилучший результат. 

Оби- Ван понимает раздражение и резкость  Энакина, но тут же ощущает прикосновение сожаления, принятия решения. Это как...
От этого становится чуть легче, уверенность доверия к друг другу.
Ладонь Энакина открыта.
Как давно он держал его за руку? Держал ли когда-то? Давно, слишком давно. И всегда это было с разными чувствами. Досады, беспокойства, радости.
Вот падаван сидит в корабле, а он тонким слоем мажет бактой рану на локте. Вот Энакин несется по коридору Храма, Кеноби догоняет и хватает за плечо. Вот тренировка рукопашного боя.

- Привет, я Энакин, а ты тоже джедай?

Оби-Ван не знает с каким чувством он сейчас должен прикоснуться к другу. Постоянный контроль гасит естественные мысли. Он прикасается к теплым пальцам и ладони их смыкается. Словно разогрев двигателя, проскакивает ток, Кеноби делает выдох, подхватывает снизу ладонь Асоки, легче и тоньше своих огрубевших, и погружается последним в медитацию.
  Он стоит в ночи посреди открытого пространства на Мортисе, где в отдалении виднеется дом Отца.

- Почему так далеко?

- Нет, магистр Кеноби. Ты совсем близко. От меня, например.

Раздаётся за спиной смех Сына, джедай поворачивается к нему лицом и видит Сына, который держит за горло Энакина. Смотрит на него сладким взором, наслаждаясь моментом, как делают люди способные ухватиться за край надежды. Сын сильнее сжимает горло Скайуокера, тот продолжает вырываться. Красный взор олицетворения Тьмы на Мортисе изучающе смотрит теперь на Кеноби.

- Тебе в конце концов надо понять. Планета - это не центр Силы. Наша судьба... Моя судьба предопределена тем, что я должен улететь с ним.

Толчок Силы откидывает Кеноби так, что тело катится в круговерти и оказывается в пещере с кристаллами. Темноту рассеивает слабое свечение минералов и где-то вдалеке трещит дерево под жаром огня.

- Ты обучил мальчика?

Стоило Оби-Вану раскрыть глаза, как перед ним из белого тумана возник Учитель. В руках оказался меч, но в этот раз джедай повременил его активировать.

- Да, и его сердце сильное, чтобы выбрать правильную сторону.

- Зачем ты говоришь это мне, Оби-Ван?

- Я верю в то, что говорю и хочу, чтобы это услышали.

- Тогда тебе стоит поспешить, иначе ты снова опоздаешь, мой глупый ученик

- Что за?..

  Кеноби оказывается на том же месте, где в отдалении видит, как в храм входит Сын. Мужчина бежит изо всех сил, убеждая себя, что успеет добежать и спасти Энакина. То справа, то слева, вспыхивают и развеиваются белым дымом картины возможного будущего, следующей секунды, когда Оби-Ван отворит дверь.

- Сконцентрируйся на настоящем. Будущее не имеет власти здесь. - убеждая себя не обращать внимания на боль, которую пророчит дым, не задаваться вопросом, почему хороших вариантов так мало. Кажется, он видел сво смерть от меча падавана.
Ладонь соприкасается со створкой двери и пальцы сжимают плечо в темной джедайской робе. Справа стоит Асока, чья рука тоже лежит на плече. Кеноби чуть расслабился, склонил голову в знак приветствия для Асоки и сказал:

- Береги свое сердце, Энакин. Мы рядом.

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » aftermath


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC