открытые двери! 223 vk
Pure imagination [DA]

TimeCross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » I'll stop here, take a breath [star wars]


I'll stop here, take a breath [star wars]

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

I'll stop here, take a breath

I won't care about agony
It's just the same with misery
This is the end!

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

https://i.imgur.com/kcXALkE.gif https://i.imgur.com/t3qOd7s.gif
https://i.imgur.com/cQmDOKV.gif https://i.imgur.com/BYy8Jbw.gif

УЧАСТНИКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

Ahsoka Tano & Darth Vader

1 ДБЯ, Мустафар.

АННОТАЦИЯ

you can’t save your master, and… I can’t save mine.

Это трудно понять, что тот, кого любил, кто поддерживал и был рядом, просто сломался. Еще труднее признать, что уже не исправить, не простить и не помочь - а когда можно было, просто невозможно было остаться рядом.
Но Асока Тано, мятежная душа с позывным «Фалкрам», сумела сказать себе, что нужно. И, возможно даже, начала успешно принимать правду. И бороться с собственными чувствами.

Ведь Эзра Бриджер вытащил ее практически из-под клинка бывшего мастера.

Ведь она побывала в месте, где все можно изменить - и отказалась.

Ведь она застряла на Малакоре без транспорта и возможности выбраться, а вокруг только тьма и ее духи.
Ситхский Храм и возможность понять врага?

А надежда есть всегда. Что вернуться, помогут, что здесь совсем не навсегда. Ведь тот же Эзра знает. И выживет, и поможет, и расскажет. Они найдутся.
Вот только услышал не тот. Пришел совсем не тот, кто должен был, а потерянный. Друг, учитель, соратник.
Враг.
Чудовище в броне с ехидной насмешкой в искусственном голосе. Почувствовавший возвращение сразу, но так долго не приходивший. Чтобы сумела подумать? Сбежать? Смириться? Отчаяться?
Непонятно.

И Асока не знает, что приказано доставить ее голову на блюде - или, еще лучше, для изучения. Потому что Император видел, Император знает, что там была ученица Энакина Скайуокера.
А Дарт Вейдер может ее найти.
Дарт Вейдер найдет.
Придет, отыщет и отнесет бессознательную на руках в собственный истребитель.
Все как в старые времена, Шпилька?
Только вот Императору не отдаст.

Асока Тана очнется на широкой постели в темной комнате. Без клинков и без цепей, но в оковах. В легких браслетах с маячком и электрошокером, бьющим при попытке их снять или выйти за пределы неизвестно кем установленного контура.
Неизвестно?
Трижды в сутки безразличный и даже не умеющий говорить дройд привозит еду. Дважды включается и выключается свет на всей отведенной территории. А она большая - спальня, спортивный зал, ванная и даже библиотека. Без единого выхода в Голонет. Без возможности узнать.
И никого. День за днем.
А за окнами лишь лавовая река. И окна не разбить, а двери защищены защитным полем. Его даже с помощью разбитого дройда не обойти. Будто певчая птица, запертая в клетке.
Красивая, дикая, гибнущая.

Так идет день за днем. Пока Асока не находит за портьерой еще одну дверь. Как будто в насмешку открывшуюся, стоило поднести руку с браслетом к замку.
А узкий витой коридор ведет к просторному залу. Там есть бакта-камера, и больше ничего.

Кроме сиплого дыхания за спиной.
Тяжелого, давящего, такого теперь знакомого.

- Нравится? - и почему в механическом голосе столько иронии? - Идем за мной.

Вейдер разворачивается и идет, не ждет реакции и спокойно оставляет незащищенную спину.
Идет в кабинет, где есть ваза с фруктами, вино и сухие галеты.
Сервировка на одного.
Гостя.

Вейдер садится в кресло.
И тяжело, давяще смотрит, что ощущается даже через невыразительную маску.

do you know what i have become?

•• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• •• ••

[nick]Darth Vader[/nick][sign]I won't care about agony
It's just the same with misery

https://i.imgur.com/QNfMflf.gif https://i.imgur.com/Yd4WI5O.gif
This is the end!
[/sign][status]Let it burn and make things restart[/status]

+3

2

По пустому просторному помещению рык Асоки разносится особенно звонко. Упрямый, протяжный и свирепый, как у всякого хищника, пытающегося выбраться из капкана, он бьётся об стены с каждым надрывом и превращается не то в крик, не то в хрип, заглушая треск молний, от рук вдоль всего тела пляшущих и пробивающих как будто до кости. Они долго сражаются в очередной отчаянной попытке распрощаться друг с другом: Асока и электричество, что бьёт её от браслетов, прошивает разрядом до самых мозгов и скачет вспышками на коже, пока тогрута остервенело, настырно одной рукой пытается стащить оковы с себя, раскрыть, разъеденить, сломать, сделать хоть что-нибудь, чтобы от них избавиться. Пальцы сжимаются, как птичьи когти, крючатся в спазме, а Асока всё скалится своими острыми зубами, до глубокой складки на лбу тужится и рычит, мычит, шипит, превозмогая боль, пока не до конца восстановившееся, ослабшее тело не сдаётся, роняя сидящую на коленях Асоку прямо на пол. Вытягиваясь горящими от боли руками вперёд, она умолкает, лишь дышит тяжело и тихо кашляет, тяжело вздымаясь всем телом от сбивчивого дыхания и бешено колотящегося в груди сердца. Дымится даже как будто. И, кое-как открывая глаза, смотрит в упор на пол, прижимаясь к нему лбом. Жмурясь и содрогаясь после очередной пережитой неудачи.
Эти браслеты одними из первых рассказали ей, что Асока не вернулась к повстанцам. Когда она только пришла в себя, очнувшись на кровати посреди спальни слишком цивильной, чтобы служить одной из комнат какого-нибудь притона или убежища бандитов, она, плохо соображая, подумала в первую очередь о том, что её наконец-то нашли свои. Неизвестно как добрались до неё на Малакоре, откуда последним её воспоминанием служил ужасный голод, бессилие и истощение, против которого даже Сила уже не помогала, — добрались, отыскали, забрали к себе, приютив на одной из баз. Тогда, судорожно осмотревшись, она от радости не придала окружающей мрачноватой обстановке должного значения: куда больше её заинтересовали браслеты на запястьях, которые Асока принялась недоумённо разглядывать. Что-нибудь медицинское, думалось ей. Что-то, отслеживающее её состояние вроде пульса, активности мозга и всякого такого. Так ей казалось поначалу, пока Асока не попыталась снять их, а нервы не рвануло безжалостным разрядом, снова перемешавшим всё в бредовой голове и чуть не раскроившим её напополам своей внезапностью.
Пейзаж за окном она только потом заметила. И вспомнила его. Узнала.
У повстанцев не было баз на этой планете.
Едва ли во всей Галактике найдётся ещё одна такая же кипящая, клокочущая, буйствующая каждый день планета. Маленькая, давно забывшая о покое, яркими реками лавы истекающая и без конца бурлящая, как громадный котёл. Асока её хорошо запомнила: увиденный всего единожды, когда они с мастером примчались сюда спасать одного из чувствительных к Силе детей, этот мир настолько впечатлил её своей необузданной дикостью, что навсегда отпечатался в голове. Взрывающимися вулканами, кашляющими дымом и плюющими столпами расплавленной магмы он красовался перед ней каждый день, что она проводила в своём нынешнем заточении, но это дикое зрелище не внушало ей ничего, кроме желания убраться отсюда как можно дальше.
Мустафар похож на умирающий, агонизирующий мир, переживающий в страданиях свой последний закат, и в целой Галактике едва ли найдётся более ужасающее место для могилы джедаев.
Кому как не агенту разведки знать о том, какая трагичная слава его окружает. Та же судьба, что и других гостей Мустафара, постигла бы, наверное, и её, но Асока давно не джедай, а, значит, здесь не место для её надгробия. Возможно, лишь поэтому она и жива. До сих пор.
Тёмная Сторона здесь сильна, и она давит, проникая сквозь стены, ею пропитанные, гнетёт, окружить пытается и забраться внутрь. Асока даже сейчас, не до конца придя в себя после череды долгих, болезненных ударов электрошокером, чувствует тьму, ползущую к ней по полу, нависающую и жаждущую накрыть Тано, как полог или саван. Она здесь всегда, не отступает ни на миг и ждёт момента, чтобы окутать и насквозь пропитать, найти в доспехах брешь и просочиться сквозь неё к мягкому, слабому, уязвимому. Беззащитному перед ней.
Асока не поддаётся. Стоит ей снова ощутить, как Тёмная Сторона крепчает, сгущается вокруг неё и плотнеет, будто добычу почуяв, как Тано надрывно кряхтит и встаёт. Заставляет себя подняться, сначала руками оторвав себя от пола, потом на одно из колен оперевшись, а после — выпрямившись на ногах в полный рост. С хмурым, суровым, непреклонным лицом, в очередной раз говорящим неизвестно кому: не сегодня. Нет. Она что-нибудь придумает.
Она попробует ещё раз в другой раз.
Асоке только и остаётся, что пробовать. Искать пути отступления, лазейки, варианты, пути побега, которые из раза в раз оборачиваются для неё неудачами. К ней никто не приходит, чтобы пресечь попытки освобождения, с ней никто не говорит и ничей голос не обещает ей расправу за очередное своеволие. Рядом с Асокой нет ни единой души, что может запретить ей пытаться сбежать, но она всё равно понимает ясно, что кто-то здесь есть. Кто-то, кто на руки ей нацепил браслеты и ограничил её вольер экранами, как у зверушки в зоопарке, кто-то, сменивший разобранного на части дроида новым, и кто настойчиво, молчаливо продолжает держать её на цепи.
От неё ничего не требуют, ничем не угрожают и ничего не хотят. Но всё равно не выпускают.
Асока решает не мучить себя подобными вопросами: воспринимает молчание как разрешение и не кричит в пустоту, не пытается ни с кем выйти на связь, как она делала это в свой первый день. Асока решает пытаться дальше. Сломать браслеты на руках, броситься через окно прямо в лаву, выскользнуть через вентиляцию или перехитрить силовое поле. Да хоть стены пройти напролом, если потребуется: Асока решает, как и всегда, делать по-своему, и то, что ей никто не лезет возражать, всё только упрощает.
Пускай смотрит. Следит. Наблюдает за ней, как за лабораторной крыской в клетке, пусть. Она однажды разобьёт эту издёвку. Однажды — обязательно.
Тяжело вздыхая, Асока не глядя опирается рукой на стену и тут же едва не падает: что-то на ощупь гладкое скользит под её ладонью, отчего Тано ведёт в сторону и встряхивает, вынуждая встать крепко на своих ногах. Поворачивая голову, она обнаруживает совсем рядом с собой портьеру, непонятно зачем здесь висящую, — для странного декора, видимо, — и собирается уж было отвернуть от неё, как взгляд вдруг цепляется за что-то, виднеющееся из-под сдвинутой занавески.
На дверь, обнаружившуюся из-под аккуратно отодвинутой шторы, Асока пялится с недоумением. И ощущением того, что над ней вновь, в который уже раз насмехаются. С недовольством и подозрением хмурясь, она готовится к тому, что дверь эта и не ведёт никуда вовсе — торчит, как декорация, прибитая к глухой стене. Но к замку всё равно подносит руку, чтобы нажать на панель в слабой надежде на хоть какую-то реакцию.
Являющую себя раньше, чем Асока вообще успевает коснуться консоли хоть пальцем.
Просторный неприветливый зал, пришедший на смену коридорам, такой же большой, как и все комнаты в этом странном месте, и такой же пустой, абсолютно одинокий и тихий, лишь светом под потолком освещаемый да слабым свечением бакта-камеры. Изгибая бровь, Асока осматривает её снизу вверх угрюмо, настороженно, недоверчиво: вполне очевидно, что ей сюда позволили войти.
Всё, что с ней происходит здесь, — с чьего-то дозволения.
Услышать сиплое, слух режущее своей надсадностью дыхание ей тоже наконец-то позволяют, специально приведя её туда, где его невозможно чем-то заглушить. И от этого жестокого, язвительного, издевательского удара лицо Асоки передёргивает смесью из отвращения и неохотного признания: глумление удаётся на славу.
Она невесть сколько оборотов провела здесь, не различая ночи и дня и бившись лбом об стенку для того, чтобы её надзирателем оказался именно он.
У Силы безжалостное чувство юмора.
У Вейдера — тоже.
Асока кривится и сглатывает, но ничего не говорит. Оборачивается через плечо, глядя на удаляющуюся спину и долго провожая её взглядом с желанием закрыть глаза, зажмурить их как можно крепче, а после открыть — и больше никогда не видеть этот плащ. И эту комнату. И это всё.
Но плащ не исчезает, сколько она ни закрывает глаза: только отдаляется, двигаясь дальше по коридору. Иллюзия не развеивается, а мрак не расступается, и Тано никто не забирает отсюда, не уводит туда, где больно больше никуда не будет. Её единственная дорога тянется вслед за чёрным силуэтом, и там, куда он её ведёт, не будет ничего, кроме разбитых остовов, сожжённых руин и болящей души.
Жестокая правда состоит в том, что раньше только он мог увести Асоку туда, где её никто никогда не обидит.
«Лорд Вейдер» встаёт поперёк глотки костью: она хотела, гордо стоя в дверях его кабинета, отстранённо назвать его нарочито по этому имени, страх наводящему на всю Галактику и одним лишь звучанием их друг от друга отдаляющим. Она хотела искривиться в горьком омерзении, самой себе дать пощёчину и напомнить — снова — кто теперь перед ней. Выбить последние остатки глупых надежд, саму себя ударив под дых, — хотела.
Но «Лорд Вейдер» застревает в горле — и остаётся там.
— Энакин.
Вместо приветствия. Вместо вопросов, горечи, обвинений, вместо обиды за тюрьму и браслеты, вместо сотни всего невысказанного ещё тогда, на Малакоре, — вместо всего.
— Меня забрали не повстанцы.
Констатация факта. И медленные кивки головой — осознание. Долгожданное. Едкое.
— Это был ты.[icon]https://i.imgur.com/DWFiCAr.gif[/icon]

Отредактировано Ahsoka Tano (01-11-2020 22:26:56)

+1

3

Мустафар лишь только с первого взгляда кажется мертвой и пугающей планетой. На самом деле он живой, очень усталый и больной. Почти равнодушный ко всем и всему, позволяющий своим гостям быть и находящийся в постоянном разговоре с самим собой. Здесь мало кому нравится. Потому что мало кто умеет слушать, и ещё меньше тех, кто слушать хочет.
Дарт Вейдер выбрал Мустафар своей тюрьмой. А злобный старик почему-то полюбил его и все пытался стать домом. Чем-то ему приглянулся ситх. Быть может тем, что не пытался изменить и не возносил хвалу, все идёт как надо? Не восхищался и не ужасался красотой огненных рек и ядовитого воздуха? А может просто тем, что именно тут Дарт Вейдер был выкован тем самым огнем и залит в свою форму.
Финальную.
Вейдер выбирал себе тюрьму, а оказалось, что слегка раздражающего домашнего питомца. Благо хоть говорить Мустафар умел только в Силе и на самом элементарном уровне. Но очень ревновал, если приходилось уезжать надолго.
Вейдер молчит, что когда-нибудь настанет навсегда. Почему-то ему просто неловко сказать это ехидному, вредному и невероятно привязчивому образу планеты в Силе. А может быть, ему хочется, чтобы кто-то ждал его всегда. Или страшно, что многое Вейдер просто придумал, а не услышал или понял. Вот только одно он знает совершенно точно.
Асока Тано не нравится Мустафару. Никак, никогда. Он пытается задушить ее и выдавить со своей поверхности, как надоевший нарыв.
Вейдер молчит в ответ на жалобы. Проверяет сохранность дверей, чинит дройда - и зачем-то отключает все камеры в ее крыле. Это глупо, бессмысленно, если не убиваешь террориста; если не отправляешь на Кессель, то хотя бы проследи, чтобы больше никому вреда причинено не было.
Вейдер просматривает отчёты о здоровье Асоки с ее наручей. Отличные оковы, личная разработка, совсем не опасны для жизни. А ещё они передают основные данные о состоянии тела и активности, о местонахождении. Вейдер просматривает их и чувствует себя непривычно мерзко.
Но камеры отключает. И все никак не может заставить себя просто отдать ее Повелителю.
Император был бы в восторге. Свихнувшийся фанатик, выделил в приоритетные цели Асоку Тано и даже какого-то мальчишку, чья личность и судьба интересовали Вейдера примерно никак.
Но она была такой беззащитной. Усталой, истощенной, Вейдер почувствовал ее довольно быстро, стоило лишь постараться. А ведь думал, что будет прятаться, избегать, как очень долго до того. Но стоило лишь потянуться, чтобы понять.
И следующие три десятка дней все больше впадать в недоумение, не понимая, зачем настолько заморачиваться и отчётливо показывать направление. Как будто зовёт. Ждёт. Ищет, как выход, как спасение.
Не могут же ее так называемые друзья быть такими неблагодарными дебилами, чтобы оставить ее на Малакоре? Одну. Без воды даже, не говоря уже о способе спасения?
Вейдер говорит, что этого не может быть, а Асока вполне способна собрать мало-мальский корабль, чтобы долететь хоть куда-то. Ведь ее же учил он сам.
Вейдер качает головой и честно докладывает Повелителю об отсутствии прогресса. И с неожиданной яростью слушает хвалебные отчёты инквизиторов о своих успехах и осторожные прогнозы разведки. На одержимый образ Императора, отчаянно напоминающий маньяка в Силе, смотреть было просто противно.
Наверное, именно поэтому Дарт Вейдер решается и летит. Просто чтобы проверить, чтобы в голове не зудела эта мысль.
[Как она там?]
Что его наследие, пусть даже и ученицу его слабого прошлого, так просто могут поймать. Это же почти оскорбление, только без почти.
А вот Малакор раздражающе болтливый. И тянет к себе, тянет, обещает все блага, лишь бы добраться до души и сожрать ее. Вейдер идёт, не обращая внимания, не слушая и не боясь. Потому что нечего, души у него уже давно не осталось. И с удивлением смотрит.
Асока спит, обняв колени и прислонившись к стене. Кажется, она едва заметно вздрагивает во сне.
Усталая, вымотанная.
Вейдер тянется к ней в Силе совершенно рефлекторно и осторожно касается. Она.
Это просто.
Вейдер совершенно точно знает, что это не ловушка. Не засада и не западня, но кроме того, совершенно четко и кристально понятно, что ему нужно уйти и сделать вид, что никогда здесь не был.
Совсем, и сегодня, и в тот проклятый вечер, когда окончательно стало ясно - им не по пути. И остаётся лишь сражаться до смерти. Потому что она - враг. Опасный элемент, разрушающий прекрасно работающую систему.
Но он все равно не уходит. Наблюдает за ней и ее нелепыми попытками найти выход. Докричаться, осознанно или нет? Вейдеру кажется, что он слышит ее отчаяние и попытки не унывать.
В его голове не мелькает и мысли, чтобы отдать ее Повелителю. Или убить, или уйти. Иначе бесчестно.
Асока Тано заслуживает равного отношения. Она его достойна. Причины перечислять глупо, с этим фактом даже Император спорить не может.
Эксперименты над Асокой унизительны. Только чистая смерть, достойная. Или её самостоятельно жалкие попытки вырвать свободу у судьбы.
Вейдер не выдерживает на шестой день. Презирает себя, висит на орбите и вслушивается в Силу. Не знает даже, зачем, потому что это явно не мучения перед убийством. Хотя мучения вышли бы неплохие, но...
Она лежит без сил. Похудевшая, осунувшаяся, даже в сравнении с последней встречей. Вейдер долго смотрит на едва дышащего повстанца, напоминает себе, что враг, и ставит абсолютно неутешительный диагноз себе. Стремительно подходит, осторожно поднимает тогруту на руки, разворачивается и уходит.
СИД, Мустафар, понять, зачем?
По крайней мере, там она перестанет партизанить. Но утешает как-то слабо. Вот меддройд утешает лучше. Никаких фатальных повреждений, собственно, почти ничего. Пара дней постельного режима, несколько капельниц, еда, питьё, тепло.
Вейдер задумчиво кивает и никак не комментирует.
Но ему кажется очень забавным поселить Асоку в аппартаменты Палпатина. Впрочем, Император никогда здесь и не был, просто так положено. А они почти удобные.
Вейдер не очень помнит, что для человека должно быть удобным, но знает, что все терминалы в голонет нужно убрать. Дело нехитрое и недолгое.
А после, пусть девочка приходит в себя. В конце концов, хорошие гости оценят удобство аппартаментов и найдут, чем себя занять в отсутствии хозяев.
У Вейдера же есть дела. Под предлогом поисков Асоки и этого Бриджера разнести пару точек сбора этого бунтующего сброда. И не потому, что так проще продемонстрировать свои исключительные намерения в осуществлении планов Императора или скрыть местонахождение Асоки Тано, на это Вейдеру наплевать. Он просто очень сдержано хочет продемонстрировать недовольство доморощенным террористам, что нельзя так. Очень неосмотрительно сначала совращать [его падавана] хороших людей на отвратительный путь разрушения, а после бросить подыхать от голода.
Почему-то легче не становится. Но есть чем заняться, помимо бессмысленных рассуждений, кто виноват и что делать.
Потому что есть работа. Потому что есть исследования. [Потому что Асока Тано рядом успокаивает лучше любых лекарств.]
В жизни все просто. И его бывшему падавану стоило бы об этом помнить, прежде чем ломиться в закрытые двери. Всегда же проще войти в открытую? Которая приведет к нему. [Хоть кто-то придет сам. Пусть так.]
Когда Асока наконец начинает думать, проходит много времени. Но Вейдер рад, что сегодня он здесь, в цитадели. И не нужно больше ничего откладывать.
Хорошо.
Она медлит, но идёт следом. Она смотрит ясно и как-то ещё, но сам по себе Вейдер видит слишком плохо, а лезть к ней в голову не считает нужным или правильным.
Мерное дыхание было ответом Асоке некоторое время. Он тоже рассматривал ее. С каким-то болезненным любопытством, печалью, и молчит. Тяжело, это не уютное молчание и не неловкое. Просто здесь их быть не должно. Не здесь. Не так.
Вейдер проводит по датападу рукой, знает, что лучше всего сейчас зачитать Асоке Тано ее же дело. Подозрения, доказательства, причины.
Ее реакция докажет, в чем она виновна. Вот только. Не сейчас. Не хочется. Совсем.
Вейдер едва заметно склоняет голову.
- Мне жаль, - звучит в ответ чуть печально, торжественно и самую малость насмешливо. - Что тебя бросили. И что ты им доверяла - тоже.
Я знаю, звучит за словами, каково это. Знаю.
Вейдер бы удивился, насколько он может сочувствовать. Вернее, что вообще может сочувствовать. Хоть как-то. Думал, что давно уже изжил из себя этот недостаток.
Впрочем, это всего лишь мимолётная тень. Потому что его действительно задело, что никто не вернулся. Даже не проверили, осталась ли жива.
[За ним же тоже никто не пришел.]
Вейдер сидит так, словно он каменный истукан. Идеально прямая спина, одинаково расставленные ноги, руки на датападе. И шлем, который едва заметно двигается.
Все больше придавая сходство с механической куклой, но не человеком.
- Здравствуй, Асока. Я не знаю, как сказать следующую фразу, положенную по правилам этикета, -
он просто не знает, скучал или нет. Знает только, что внутри болело и болит.
Ее больше нет. Никого больше нет.
...сбежала. Ушла, даже шанса не дала.
Неважно. Тварь.
Скучал.

- Поэтому сразу к скучному. Ты будешь вино или кофе?
В этом разговоре действительно нет никакого смысла. Вейдер просто не понимает, зачем он вообще разговаривает с тогрутой.
Это же не его Асока.

+1

4

Кто бы ни проектировал костюм Дарта Вейдера, он постарался на славу: лорд ситхов, известный ничуть не меньше самого императора, одной своей наружностью внушает… отторжение. Асоке впервые удаётся внимательно рассмотреть его, впериться взглядом в шлем и чёрные линзы, больше сейчас напоминающие пустые глазницы в причудливом черепе, опустить глаза ниже вдоль такой же тёмной, тяжёлой и жёсткой фигуры, лишившейся, кажется, всего человеческого. Больше похожий на неживое, искусственное создание, единственным сходством с гуманоидами имевшее внешнее строение, он создан сосредоточением всего ужасающего, чёрного, вбирающего в себя окружающий свет. Создан тёмным сгустком, призванным воплощать собой кошмары и внушать страх.
Но Асока его не боится. Ей рядом с ним — зловещим чёрным истуканом, чьё дыхание напоминает ей кашель сепаратистского генерала, — дискомфортно, неуютно, но не страшно. Асока даже юной девчонкой не боялась подобных созданий, и даже Гривус, чьё строение, представлявшее собой отталкивающую смесь железа и органики, не пугал её, сколько бы ей ни приходилось сталкиваться с ним. Есть вещи пострашнее киборгов, пострашнее жутких костюмов и надсадных хрипов в ушах. Дарт Вейдер её не пугает своей наружностью, и, беззастенчиво рассмотрев его в молчании, она вновь хмуро смотрит на шлем, глядя в два чёрных пятна, под которыми предполагаются, должно быть, глаза.
Асоку пугает другое. Асоку до оглушительного ужаса, до ступора и отчаянной гримасы напугало то, кто существует внутри этого костюма, чьё дыхание так мерзко режет слуг и чья размеренная походка превратилась в тяжёлую, ломаную поступь. Асока не нашла себе места, когда встретилась с этим откровением лицом к лицу, когда под линзами нашлись те самые глаза — изуродованные, болезненные, пугающие ядом, отравившим зрачки. Ей никогда в жизни не было и не будет так страшно, как в тот момент на Малакоре, не будет больно настолько, что ударившее под дых потрясение лишит её всяких слёз. Лишит всего, кроме одного только слова, которое онемевшие губы сложили сами.
Сейчас ей не приходится переживать этот ужас заново: шлем очень услужливо защищает её удобной, не травмирующей иллюзией. Шлем щадит Асоку и лишний раз ни о чём не напоминает, не обнажает человеческих черт, как будто эта жалкая обманка действительно способна принести облегчение. Шлем — чуждая ей преграда, и он же — самое горькое напоминание.
Это по-прежнему Энакин.
По-прежнему Вейдер.
Не поведя ни единым мускулом на застывшем лице, Асока проглатывает печальную издёвку в молчании: лишь смотрит и дальше прямо перед собой, будто ей только что озвучили несмешную шутку, которая не вызывает у неё даже вежливой улыбки. Она не чувствует себя задетой. Или преданной. Или брошенной. Она… Понимает. Почему за ней не пришли, почему она оставалась на той безумной, давящей, мрачной планете, а к ней не мчалась ни единая повстанческая душа. Возможно, некому было сообщить, а Эзра попал куда-то, откуда он не смог ни с кем связаться из Альянса — он бы пытался, Тано уверена. Возможно, её посчитали мёртвой, — она не в обиде. Мучимая голодом и жаждой, терзаемая истощением, погибающая самым примитивным, бесславным и паршивым образом, мало пригодным для грозного ветерана и одного из символов Восстания, она не держала ни на кого из них зла. Возможно, они просто не успели прийти за ней раньше Вейдера, возможно, им просто самую малость не хватило.
Возможно, они не могли за ней прийти. И это она тоже понимает. С того момента, как Асока вытолкнула Эзру прочь, приказав улетать и оставить её, не оглядываясь, она была готова умереть. Она сама велела пожертвовать ею. Здесь нет и не может быть никаких обид.
Что ей следует сделать сейчас? Тогда, впервые столкнувшись с истиной, Асока жаждала освобождения или отмщения — для Энакина и за него. Она хотела сделать что-нибудь в какой-то совершенно иррациональной и бесполезной попытке исправить то, что уже много лет назад было разрушено. Остаться с ним, чтобы что? Спасти? Убить? Чтобы остаться рядом с ним в этот раз — до конца, каким бы он ни был для каждого из них. Тогда Асока была полна решимости закончить всё именно там, и у неё в руках мечи горели ярче, чем когда-либо, но их у неё больше нет. На поясе пусто, запястья — в браслетах, а от былого жгучего стремления ничего не осталось. Она не хочет бросаться на Энакина. И, судя по тому, в какой обстановке он её встречает, тот тоже не спешит продолжить поединок.
Асока хотела то ли прикончить его, то ли совершить чудо, что его спасёт, но оба желания утратили свою силу. Единственное, что осталось напополам со смятением, — решение. Не оставлять его. Не в этот раз.
Осматриваясь по сторонам кабинета, чтобы хотя бы мельком изучить обстановку, и не находя в ней ничего угрожающего, Асока всё же перестаёт стоять в дверях и шагает внутрь. Навстречу чудовищу в чёрном костюме, путь до которого она преодолевает с присущим ей достоинством.
— Я ничего не буду, — без враждебности, а скорее с подчёркнутой официальностью отвечает она. Не сможет Асока сидеть и распивать рядом с ним кофе. Не сможет делать это, как раньше. — Благодарю. За предложение. И за гостеприимство. Для пленника, запертого в четырёх стенах, мои апартаменты поистине королевские.
Ирония. Слышимая в её словах, но не такая едкая и колкая, какой могла бы быть, возьми её в плен кто-нибудь из моффов. Она не сомневается в своём положении заключённой, но что-то её всё же настораживает. Например, то, почему она не гниёт в какой-нибудь камере. Почему она не в пыточной. Почему у неё никто ничего не пытался узнать, а Вейдер сидит перед ней, как на какой-то деловой встрече.
Почему с ней не поступают, как со злейшим врагом?
Свободное место возле стола так и остаётся нетронутым — Асока не садится.
— Зачем я здесь? Так… Долго.
Зачем она жива?[icon]https://i.imgur.com/DWFiCAr.gif[/icon]

Отредактировано Ahsoka Tano (01-11-2020 22:27:27)

+1

5

Эта гордость была ему знакома. Когда-то - слишком, Дарт Вейдер будто смотрит в зеркало, отражающее его же собственное прошлое. Всё то же нетерпение, всё та же гордость, которая будет стоить сил прежде всего Асоке, не ему. Все та же убежденность, что ты не прав.
И желание спасти, пусть даже невозможно. Интересно, Асока Тано уже поняла, что невозможно? И теперь будет просто биться в закрытые стенки стеклянной банки, в попытках добраться до красивого солнца терроризма, пафосно называя его миром и борьбой за права? Или её поглотит жалость к своему жалкому мастеру, который не смог, не справился, оказался потерян?
Дарт Вейдер согласен, что Энакин Скайуокер был жалким. Но категорически не согласен, что тот потерялся. Отдать себя ради мира - это разве потеря? Отдать свои устремления? Главное, определить, что важнее и для него самого, и для тех и того, кто ему важен.
Падме Амидала Наберрие всегда верила в единое государство и мир. Отсутствие войны.
Старик Кеноби всегда напирал на благо населения галактики и на высший долг джедаев отдать все ради гипотетического высшего блага.
Асока просто хотела быть всегда воином за справедливость, а до того когда-то - образцовым джедаем, настоящим и одним из самых лучших. Можно и лучшим, что ж мелочиться, да, Шпилька?
Сейчас об этом вспоминать смешно и глупо. Сейчас, если честно, интерес носит какой-то почти академический, отстранённый интерес экспериментатора. Если дать ей возможность, как скоро его убьют? Если дать ей выход, то как скоро она в очередной раз обманет, бросит, спрячется за типично джедайским лицемерием?
Асока Тано. Девочка, которая бросила джедайский храм и орден куда раньше него.
Почему же именно ее попытки спрятаться за лицемерием джедаев задевают больше прочих? Может, потому что она первая от него пострадала. А может просто было обидно разочароваться в том, что даже не то, что не вернулись.
Но не попытались узнать, что с ним случилось.
Дарт Вейдер пытался. Зачем-то, быть может ещё не совсем закрыв для себя страницу прошлого, он нашел и могилу, и клинки.
Все же он в очередной раз ошибается. Падаван Энакина Скайуокера мертва. Ровно как мёртв и он сам, осталась лишь фальшивка, тени. Даже не прошлых личностей, не самих себя, а своего долга или своей мести. Вернее ещё только сказать, что и своего долга, и своей мести. У каждого за разное, но.
Дарту Вейдеру интересно на самом деле лишь то, решилась бы Асока Тано довести дело до конца. Убила бы по-настоящему, как полагается врагу, или скрылась бы, как сволочь Оби-Ван, за дурным оправданием "доверимся судьбе", бросила подыхать, не убедившись, что умрет, или бы ударила в спину, а потом держала бы за руку, пока смерть бы не пришла? Чтобы, что б ее, эту дурную Асоку Тано, злобное чудовище Дарт Вейдер, ее падший мастер, не подыхал один?
Насколько бы ее хватило?
Впрочем, пусть и интересные, но совершенно бессмысленные вопросы.
Вейдер вместо этого просто рассматривает Асоку. Долго, почти не видит, ничего не видит на таком расстоянии, а для детализации визорам надо ещё настроиться. Обычно Вейдер преимущественно полагается на Силу, но... Тут хочется не так. Иначе, просто затем, чтобы не читать ее, даже не предполагать, что Асока думает. И почему она стоит так, словно воплощение личной Судьбы над главным злодеем и врагом этого мира. Как немой укор.
- Долго? - даже в механическом голосе заметны изумление и насмешка. Действительно нетерпеливая. Действительно птица в клетке, которая не замечает, что давно уже набросила себе на шею цепи с большими камнями. Чтобы утонуть, пролетая над океаном. - Долго ты была на Малакоре. Настолько, что начала звать меня.
А здесь? Сколько она здесь? Вейдер, если честно, не считал и не задумывался. Просто Асока может или быть здесь, или умереть. Иной вариант будет значить или то, что Вейдер не справился, или то, что Вейдер сломался. Но долго Асока быть здесь не может. Он ведь все ещё к ней не привык.
Вейдер не двигается, хотя ему очень хотелось бы склонить голову к плечу. Давно такого не было, но Асока Тано напоминает дикую кошку, ободранную, загнанную в угол, но все равно не сдающуюся. Такие звери просто не знают, что сдаваться вообще возможно.
И Вейдер совсем чуть-чуть, оттенком мысли, но гордится Асокой Тано, как злобное, покалеченное и матерое животное гордится своим зверенышем. Тем, что не умеет сдаваться и не гнет спину. Ни перед кем.
Но это ещё нужно, конечно, проверить. А пока ответить на ее вопросы и благодарности, пусть о сквозит от них иронией больше, чем безумием от Императора.
- Если ты не будешь здесь, ты будешь у Императора. Если ты будешь у Императора, то потеряешь память, пытаясь послать его в задницу, - а что пытаться Асока будет, Вейдер не сомневается. Даже он сам до сих пор периодами посылает Палпатина, а уж Вейдеру то грешно. Но что поделать?
А уж честолюбивая и склонная к излишней справедливости мятежница и капризный, сумасшедший Император? Что ж, вряд ли можно найти более взрывную смесь.
- Зря вы полезли в тот Храм. Проклятое место, хуже Мортиса. Слишком искушающее и опасное, а оно сведёт Императора с ума лучше, чем кто-либо ещё. Палпатину пока ещё рано умирать. Впрочем, - усмешка Вейдера не отражалась ни на лице, ни, тем более, на шлеме, но явственно ощущалась без всякой Силы. - Ни ты, ни твой маленький недоджедай все равно ему ничего не скажут. Так что, скажем, ты тут, чтобы побыть моим гостем. Пока Повелитель не угомонится. Или пока мне не надоест.
Вейдер не понимает, серьёзен он в последней фразе, или блефует. Или все вместе? Впрочем, ответ на столь идиотские вопросы может дать только время.
- Жаль, что отказываешься. Не люблю выкидывать еду, - равнодушно отметил Вейдер, отставляя бокалы. Пододвинул к себе датапад, думая, что, вероятно Асока, предпочтет вернуться к себе. А терять время зря?
И так слишком много потеряно. - Если не хочешь говорить, то можешь вернуться к себе или погулять по цитадели. Только ответь на один вопрос. Почему ты так удивилась тому, кто я такой? Или старик Кеноби лгал и тебе? Он же все знал. И кто я, и что сделал, и что сделал он сам.
Вейдер не выдержал и повернул голову к окну. Там мерно текла лавовая река, облизывая берег.
- Здесь сделал.

+1

6

Асока не считает себя настолько важной персоной, чтобы её жаждал видеть сам Император. Она не джедай даже — так, беглый падаван, не дослужившийся даже до рыцаря, открестившийся от всех джедайских таинств и не позволяющий больше себя к ним причислять. Её, как и многих других, следует запытать до смерти в цитадели Дарт Вейдера — ведь именно так в Империи принято расправляться с пленниками, одарёнными Силой?
Единственное, зачем она может быть нужна Императору, — это глумление. Очередное ситское глумление над всем, что когда-то имело для неё значение. Над памятью учителя, что теперь стоит позади трона, как ручной цепной пёс, над Орденом, уничтоженным и от неё отвернувшимся, но всё равно остающимся дорогим из-за близких, которых она в нём оставила. Над Храмом, разорённым и разграбленным, и над жизнью, которую Империя обратила в руины.
Единственное, зачем она может быть нужна Императору, — это Энакин Скайуокер. Рана, которая никогда до конца не затянется, и тот, о чьей судьбе Асока всегда будет с искренней тоской сожалеть. Тот, за кого ей наверняка великодушно предложат отомстить и что она, сказать по правде, с радостью бы сделала. К чьему прошлому будут взывать, бередя старые, тёплые, бесценные воспоминания и вытаскивая со дна боль вперемешку с исступлением, близким к ярости.
Она не смогла предостеречь или уберечь Энакина раньше, но, если бы у неё появился второй шанс уничтожить Палпатина теперь, разве она бы им пренебрегла? Разве она смогла бы отказаться от него?
И разве Император отказался бы от этого зрелища?
Асока живо может представить себе, каким бы был его смех, хотя она никогда его в жизни не слышала. Как Палпатин бы упоительно-мерзко скрипел, наблюдая за перекошенным лицом Асоки Тано, которая бы свирепела на глазах, снося его ситские издёвки и живо видя перед собой всё то, во что превратился её наставник. Тот, кто был для неё лучшим. Далеко не идеальным, но этим и завоевавшим её ученическую преданность и дружбу. Лучшим джедаем, лучшим учителем, лучшим соратником и другом, лучшим примером для подражания, неприкосновенной и бесконечно дорогой сердцу святыней, которую Асока ни за что бы не позволила осквернить. Она бы не позволила превратить её мастера… В это.
Не позволила, будь она рядом.
Но её не было.
И перед ней теперь последствия. Говорящие с ней так, будто и в самом деле могут распоряжаться её жизнью и её свободой, отчего Асоку изнутри передёргивает вспышкой возмущения. Она не будет игрушкой Вейдеру на потеху, не будет ждать, пока ему «надоест». Даже мастеру она так не позволит с собой обращаться, и всё равно всё сделает по-своему, испортив ему веселье. Найдёт ведь способ, если по-настоящему захочет.
Даже если наручники до сих пор у неё на руках.
Непонятно только, почему этими наручниками всё и ограничивается. Мастер не отвечает на её вопрос — зачем она ему «гостем»? В качестве развлечения? Отличного от всех прочих лишь тем, что Асока должна развлекать его иначе, не так, как остальные, совершенно чужие Вейдеру джедаи. Это, возможно, тоже его пытка. Только весьма своеобразная и подготовленная специально для неё.
С очередным вопросом продолжающаяся и заставляющая Асоку хмуро уставиться на чёрный, до блеска начищенный шлем. С немым вопросом в глазах: «какого признания ты ждёшь от меня?»
Признания в том, что ей действительно врал каждый вокруг?
— Ни единая душа мне не сказала, — говорит она вкрадчиво, чувствуя, как от этих слов сводит скулы. — Ни Оби-Ван. Ни Бейл. Никто.
Бесцельно покрутив головой по сторонам, словно в попытке уцепиться взглядом за что-то, Асока встряхивает плечами и, выступая вперёд, восклицает со смесью отчаяния и горечи:
— Никто не сказал мне о том, где ты и что с тобой! Что произошло тогда, жив ты или мёртв! Никто! Никто не знал, что с тобой, сколько бы я ни спрашивала, и если бы… Если бы кто-то сказал мне, что это действительно ты… — Асока мучительно морщится, неопределённо глядя куда-то перед собой, а после поднимая большие синие глаза на мастера. — Думаешь, я бы не попыталась встретиться с тобой?
Она действительно изолировалась от него, жестоко поступив с ними обоими. Знала, что Энакин будет искать её и будет уговаривать вернуться, что она так и не найдёт свои ответы, если будет и дальше прятаться за него. Асоке нужно было сделать всё самой, и где-то глубоко внутри она понимала, что её мастеру это попросту разобьёт сердце.
Себя она утешала республиканскими сводками с фронтов и уверенностью в том, что Энакин Скайуокер со всем справится. С ним рядом Оби-Ван, и вдвоём они как-нибудь сдюжат до конца войны, а там… Там для него всё обязательно наладится, и ей, нашедшей в себе силы оторваться от него и выйти из-под трепетной опеки, не придётся нет-нет да беспокоиться о том, как он там без неё, в порядке ли и не растёт ли у него на лбу парочка новых шишек.
Она нашла в себе силы отпустить Энакина, искренне веря в то, что он сможет справиться без неё.
Она действительно пыталась разузнать, что с ним произошло. Слишком поздно, наверное, чтобы искать вести о рыцаре времён давно уже минувшей войны, но сделать этого раньше Асока не могла: на отдалённой, всеми забытой планете, где у неё без конца шла её собственная война, у беглого падавана не было ни возможностей, ни ресурсов, чтобы найти в огромной Галактике такую пропажу. Они появились лишь у агента Фалкрам, но даже их не хватило.
Никто в целом мире не сказал ей ни слова о самом дорогом.
А Асока ведь спрашивала. Опасливо, немного нерешительно и очень деликатно, словно боясь узнать правду, — но спрашивала их в лицо. И они лгали ей. Отнекивались и убедительно качали головами, с глубокомысленными выражениями отворачиваясь и очень быстро находя куда более важные темы для обсуждения, насущные и требующие сиюминутного внивания. Будто они все давно уже примирились с тем, что об Энакине ничего не известно.
Будто ей тоже давно пора это принять.
И она приняла. А потом он восстал из мёртвых ночным кошмаром, о котором ни одна живая душа даже не думала её предупреждать. Наверное, они хотели её пощадить, уберечь за приятным незнанием, но сделали только хуже: правда, открывшаяся посреди молний Малакора, ударила во сто крат больнее.
— Что ты сделал, о чём я не знаю? То, что произошло в Храме… — Асока на мгновение осекается, вспоминая голограмму горящего величественного здания — единственного дома, который у неё был. И хмурится строго, беспощадно, требовательно, когда спрашивает с вызовом и неверием, — это был ты?[icon]https://i.imgur.com/DWFiCAr.gif[/icon]

Отредактировано Ahsoka Tano (01-11-2020 22:27:53)

+1

7

Раньше в его голове постоянно звучали чужие голоса и музыка жизни, сейчас там лишь мертвая тишина, изредка разрываемая отвратительными криками. Люди бояться, люди ненавидят, люди умирают и снова боятся. Всё осталось ровно также, как и прежде. Всё осталось. Мертвым.
Только раньше Энакин Скайуокер решительно отказывался это принимать. Всегда отказывался, а когда понял, прозрел и увидел, что всё бессмысленно, и если, как любят делать дурные идиоты, смотреть позитивно, смысл есть только в том, чтобы вообще жить. Только его нет. Не станет никому лучше от того, что юный идиот рванёт спасать свою прекрасную леди. И хуже не станет, миру плевать, а остальные и не заметят. Было, не было, что-то ещё. Всё всё равно будет так, как нужно. А все людские страсти и страдания? Что ж.
Они мимолётные. И единственное, что стоит усилий в глобальном плане - это попробовать сохранить мир. Любыми средствами. Или толкнуть его развиваться дальше и быстрее.
Здесь могут быть лишь отвратительные методы. Кровавые, больные и надёжные.
Дарт Вейдер уже давно не был Энакином Скайуокером. Не рвался спасти мир, не горел излишним энтузиазмом и не верил в откровенно идиотскую бредятину о самых лучших чувствах в мире. Это было хорошо. Спокойно, рационально. Вот только какого-то плешивого сарлакка его всё ещё волнуют старые привязанности этого самого Энакина Скайуокера? И никуда не деться.
Даже если снести дурную голову от этого, кажется, никуда и нигде не спрятаться. Вот и остаётся только крайне устало смотреть на Асоку Тано. Горящую праведным гневом, справедливую, такую стойкую, честную, светлую. И не было ни презрения, ни боли, ни раскаяния. Была тупая ввинчивающаяся в висок боль, тяжёлая, будто несколько костюмов разом, усталость и немного тоскливого холода. Дарт Вейдер понимал, что окончательно утратил смысл и сегодняшнего дня, и происходящего разговора. И в принципе того, зачем.
Зачем Асока здесь, почему жива и не лучше бы отдать Императору? Потешится и убьет, или потешится и сломает, или прикажет ему убить. Это всяко лучше, чем иронизирующая девчонка, которая слишком горда для ответов. Что нужны в первую очередь ей.
Дарт Вейдер думает, что совсем рехнулся в одиночестве на этой ядовитой планете. Раз заводить себе не то друзей, не то домашних питомцев таким образом. В конце концов, говорить можно и с дройдами, и с самим собой, а уж молчать и вовсе лучше в одиночестве. Но зачем-то Асока здесь.
И её слова даже не задевают и не злят. Они в принципе не делают даже больно - и не потому, что некуда. В вопросах боли Вейдер достиг пределов и знает, что никогда не бывает "больше невозможно". Всегда возможно сделать хуже и больнее.
Всегда.
Вейдер, скорее, растерян и просто устал. Асока Тано - невероятный образчик тех идеалистичных террористов, что он ненавидит от всей души, но всё же. Почему-то злого и страшного пса Императора захлёстывает сочувствие и понимание.
- Мне жаль, - будто собственным же эхом откликается Дарт Вейдер, устало и спокойно глядя на четкие, хищные черты уже не своей девочки. - Что тебе не доверяли.
Здесь нет ничего лишнего и никакого злорадства. Просто он действительно знает, каково это, когда не доверяют те, кому веришь безоглядно. Особенно о том, что невероятно важно лично для, и что простить так невозможно трудно. Но и злиться невозможно, потому что - самые близкие.
И потому Вейдер говорит, что ему жаль. И молчит обо всём прочем - ведь он же может и рассказать, и доказать, ткнув в больное много раз. Напоследок добив личным мнением, что Асока тоже всегда была из "таких". Кто ушел, не доверился, скрыл, не поверил.
Позволил взять верх чему-то другому. Только всё это чушь и глупая, детская месть. Вейдер выбирал сам, и выбрал в целом правильно - если брать целое. А личное никого не волнует, в первую очередь его самого.
Дарт Вейдер понимает. Но он с отвращением признаёт, что скучает.
Конечно, никто не идеален, но признавать подобные недостатки почти физически неприятно. И лишь разумом Вейдер горько кривит губы и мешает себе на вопрос "разве бы не пришла?" бросить исполненную горечью обиду. Ушла же. Ушла. Бросила.
Это просто ерунда. Плевать, что Асока была младшей сестрой и почти родным ребенком. Плевать и на дружбу, и на пустые ожидания.
Просто до сих пор он не может понять - п о ч е м у. Зачем нужно было не просто уходить, ведь с Орденом Джедаев всё понятно и в порядке, никто нормальный не может там удержаться. Но почему нужно было поступать так? Записать Энакина Скайуокера в олицетворение всего того дерьма, что натворил Орден, полностью отвернуться и игнорировать. И зачем сейчас смотреть так, будто Вейдер что-то должен Асоке Тано? Всем им должен.
- Но не выяснила же, - отвечает наконец. - Не пришла.
Вейдер слишком старый для детских обид и идиотских соревнований в стиле "кто кого первый бросил". Вероятно, его подводит собственная же привычка раскачивать чувства под максимум, как полагается нормальному, адекватному ситху. Вот только подобные обиды не ярость и не гнев, из них Силы толком не вытащить. А вот всякую слезливую гадость - вполне.
Всё это в принципе было зря. Лететь на Малакор, откачивать Асоку, запирать её в высокой башне императорских покоев - будто настоящую принцессу из набуанских сказок. Но признавать свою правоту не хочется, а значит, нужно отыскать какую-то пользу из её пребывания здесь.
Какую-нибудь. А пока. Вейдер не лжет ей, даже не думает. Он не гордится тем прошлым, не стыдится, но и не лжет ей.
Отвечает. Возможно, игнорировать Асоку невозможно именно потому что ей все лгали. На вопросы. На ответы. На её поиски паршивого мастера, если они и впрямь были. А промолчать или ответить так, чтобы Асока Тано продолжала терзаться вопросами о том, что было и чего не было.
И только смотрит на нее с давящей иронией в Силе на это "чего ещё я не знаю?"
Асока не знает слишком многого.
Асоке и это знать ни к чему, но раз просит.
- Я, - спокойно соглашается Вейдер, ни на миллиметр не меняя положения тела или головы. Так признаются в том, что съели последний кусок пирога или не пришли на дружескую встречу, потому что просто холодно, плохо и голова болит. Спокойно и буднично. - Возглавил.
Почему-то заранее неприятно от реакции Асоки. Почему-то это доставляет извращённое удовольствие в стиле не прозвучавшего вопроса, а где была ты? На корабле, воевала за Мандалор? Ой, прости, он объявлен вне закона, и всех адептов этой вероломной гадости банально убивают.
Просто ты правда горюешь? Ты?
- Храм, если тебе интересно, в порядке. Вернулся к изначальным своим владельцам и вере, - ладно, наверное, это действительно подло. И вряд ли Асока знает, что изначально Храм джедаев на Корусанте был ситхской обителью тьмы. Время же всё равно не лечит.
И даже Император старается не лезть в его недра.
- Ты очень многого не знаешь, Асока. Уточняй, - всё же ложиться гранитной плитой поверх ответа. Лишь только о том, что спрашивали. И ни бравады, ни раскаяния.
Пусть почти джедаев решает и судит сама. Все они это любят. Даже Асока.
Тем более Асока.
Вейдеру, кажется, нравится мучить совсем не свою закованную пленницу. Невольную гостью. Но себя, срывая запекшиеся края раны.
Чтобы вычистить гной и никогда - никогда - больше не возвращаться к джедайской скверне.
- И я не знаю, - в лечении нельзя жалеть себя и идти только наполовину пути. Необходимо всегда идти до конца. - Я не знаю, зачем ты здесь. Просто. Так нужно.
Пока что.

+1

8

Странно. Асоку больше не захватывает отчаяние. Оно не поднимается внутри желчью и горечью, не стягивает внутренности — только горло саднит и сжимает, мешая нормально сглотнуть. К глазам больше не подступают слёзы, не хочется мотать головой и умолять, чтобы увиденное на записи и так живо вспомнившее сейчас было не взаправду, не хочется бить кулаками и закрывать ладонями лицо, чувствуя на плече растерянную и участливую руку. Это было давно, ужасно давно, и та боль теперь — вечное, но глухое чувство. Потерявшее голос, лишь монотонно тянущее, беззвучно скребущее по нутру. Не гнущее Асоке спину — оставляющее стоять в холодном окоченении. С глазами, исподлобья глядящими так, словно щёки только что пережили пару пощёчин.
Слёзы, отчаяние, шок и боль — они давно ушли, притупились, срослись с ней, перестав быть заметными. Теперь это… Глубокая досада, горечь и бесконечное сожаление. Бессилие, какое испытывают, оказываясь у разрушенного остова, высясь над мёртвыми, давно остывшими и глухими руинами прежде чего-то последнего, что ещё было мило сердцу. Теперь это чувство, какое способны испытать лишь те, что долгими годами, вечность искали свой дом. Заблудились, брели, но держали в голове его образ и обращали к нему свой взгляд, точно к единственной направляющей — константе, координате нетронутой, в какой ни окажись ты плоскости. К неоспоримому и нерушимому.
Это знакомо только тем, кто годами блуждал, идя на звезду, а достигнув, нашёл лишь костёр для трупов.
Опустошение знакомо только тем, кто когда-то что-то имел.
— Я любила тебя, — признаёт она просто. Без обвинения и нападок, Асока признаётся в этом с удивительной лёгкостью, будто не эти самые слова всю жизнь до этого висели очевидными, но всё ещё неслышными.
Легко — и оголтело искренне в своей прямоте.
— Больше, чем что-либо в своей жизни.
Это осознаётся в полной мере лишь сейчас, только с воронкой из разбитых чаяний и уничтоженных надежд: для неё не было и нет в Галактике существ дороже Энакина. И любила она его со всей искренней чистотой, на какую способно живое сердце: любила, как родную душу, как наставника, как человека, что был примером, поддержкой, теплом и верой. Любила, любила, любила — по-настоящему и очень просто, без каких-то подтекстов, без двойственности, без противоречий. Со всей открытостью, как может любить тот, кто находит среди бесконечности звёзд человека, за которого больно, как за себя.
«Я любила тебя», — звучит вслух, но брови Асоки мучительно изломаны, а глаза пусть и тоскливы, но ужасающе прямолинейны:
«Чем ты стал?»
Она смотрит в лицо этой истине: чем он стал, кроме чёрного шлема и жуткого костюма, в котором каждый шаг — неуклюже тяжёлый, топорный какой-то, — ведёт за собой смерть и тиранию ещё с того самого дня? Чем он стал — она смотрит, вглядывается, заставляя себя не отворачиваться, а принимать, вбирать, позволять пожирать себя этой правде, громить себя и сметать в бесчинстве. Она вывернет всё до последнего, чем он стал, во что не верилось и не хотелось верить, о чём не знала и от чего берегли.
Есть у джедаев эдакое испытание: нырять в самую тьму, погружаться в неё с головой для встречи с самым страшным из врагов. Для каждого он свой, и чаще верят, будто нет страшней противника, чем собственное изуродованное отражение. Но с Асокой иначе, с Асокой не так, и за себя ей не страшно уже давно. Её враг здесь, сидит напротив за столом, и в нём самое страшное — кем он был.
Чем он стал.
Её самый страшный враг — это истина об учителе, и она делает шаг в эту бездну, двигаясь ей навстречу вновь. Она наконец-то подходит к столу вплотную, видя собственное искривлённое отражение в красных линзах — это и есть её кривое зеркало? — и чуть касается Энакина даже в Силе, раскрывая своё восприятие достаточно, чтобы самой границей скользнуть по границе его.
Раньше Асока всегда его чувствовала, раньше Энакин был обжигающим ярким столпом, но теперь…
Теперь ей кажется, что, заберись она рукой в этот чёрный пузырь, и её оторвёт до плеча.
Пусть так.
— Я потеряла своих солдат. Батальон погиб вместе с крейсером, с которого я пыталась сбежать, когда мои же товарищи ополчились против меня. Пока ты возглавлял, меня пытались прикончить люди с моей же раскраской на шлемах, — эту предательскую иронию не передать словами: против Асоки словно ополчилась её кровь. — Но я выбралась. Прямо как ты меня учил. А они — нет.
Целое кладбище трупов и брошенные на братской могиле мечи — Асока выговаривает это очень твёрдо, не позволяя себе малодушия. Она похоронила целый крейсер, обменяв на него свою жизнь, она выпустила бешеного ситского зверя, разобравшего корабль на куски, она выбрала выжить, а не умереть.
Их поставили перед этим выбором.
— Это всего лишь я. Моя история, — Асока признаёт её, не прячась, даже ведёт головой небрежно. Нервозно. — Но их таких тысячи. И чего я не знаю… Что я хочу знать.
Чему она могла найти объяснение раньше, когда виной всему в её глазах был Палпатин, но чего совершенно не может понять сейчас, когда на острие смертельного меча оказывается Энакин.
— Зачем?
Ладонь Асоки собирается в кулак — так надёжнее. Так она будет крепче, если ответ начнёт сводить её с ума.[icon]https://i.imgur.com/DWFiCAr.gif[/icon]

Отредактировано Ahsoka Tano (01-11-2020 22:28:12)

+1

9

— А я тебя люблю, — Вейдер отвечает также размеренно и четко, как и дышит. Слова падают камнями, как и всё, что проходит сквозь равнодушный динамик декодера. Но в них нет ни угрозы, ни эмоций, ни отвращения, простая констатация факта. — К сожалению.

Здесь нет, кажется, ничего, кроме усталости. Вейдер признает проблему, которая привела к тому, что перед ним сидит девочка и морщится, смотрит, как на чудовище и вещает о каких-то там метаморфозах и ужасах. Он ей не мешает, он вглядывается в неё — в ответ. Пытается понять, а почему эта тогрута всё ещё жива? Любовь — отвратительное оправдание, она неважна. Не настолько, чтобы ставить под угрозу благополучие Империи, чтобы скрывать её от Императора, не давая не то, что желанную игрушку. Но новые знания, которые, вроде как, смогли бы вправить Владыке мозги на место.

Только вот сам Вейдер уже не верит, что такое возможно. Асока Тано, проклятая невежда, служащая хаосу и терроризму, тянется к нему сквозь Силу, он чувствует, знает. И не мешает, позволяя, осторожно гладя тонкую нить связи собственным разумом. Её так просто оборвать, тонкую и хрупкую, как и ту, что связывает его с предателем Кеноби. Так просто, но и совершенно невозможно. Обрыв этого лишает контроля, знания, живы ли еще его враги. И уверенности, что он может найти, отомстить, уничтожить и получить необходимые ответы. Просто устойчивость мироздания? Наверное.

Вейдеру не страшно, что Асока идёт по этой связи туда, куда долгие годы, уже сложившиеся в десятилетия, никто не заглядывал. Не больно и не отвратительно, там есть только он. Его суть, что смотрит на бывшего падавана Энакина Скайуокера золотыми глазами, в котором алой боли куда больше, чем желтой ненависти. Но и той достаточно, чтобы отравить. И эти глаза не угрожают и не давят, просто смотрят, изучают с обгоревшего лица когда-то бывшего слишком красивым, чтобы гадкие журналисты не тащили его лицо на передовую. Лицо обгорело — и горит. Но изменения за ним куда серьезней. Ведь он искал. По-настоящему искал, лишившись Падме, их ребенка, мастера, едва встав на ноги после времени, которое едва помнит. Даже ему бывает слишком много физической боли, но искал. Её, маленькую, упрямую и преданную джедаями. Пока не нашел. Пока не убедился, что бесполезное в целом пушечное мясо убили и её. Которая не была предателем и не должна была стать целью. Пока ещё.

Узнать, что она жива, оказалось странно. И бессмысленно, время для всяких разговоров уже давно прошло. Слишком давно дороги разделились окончательно, но почему-то просто забыть и сделать то, что должно, всё ещё не получается. Не так, не с молодой женщиной, которая и защитить себя не сможет, не в бою. На Малакоре было проще. На Малакоре было правильно, но не вышло. И теперь Вейдер пытается понять, почему? И как исправить этот недостаток.

— Красивая братская могила. Снежная, — отмечает он спокойно на тираду, видимо, предназначенную воззвать к его совести. Смешно. Этих солдат создавали, чтобы они убивали. И их убивали, сотнями и миллионами просто потому, что джедаи не умели нормально воевать. Никто не умел, и в этом был очередной прокол умиравшей Республики. Она правильно умерла, в муках дав рождение чему-то новому и стабильному. Сильному. И зачем жалеть инструменты? У них была жизнь, как и у джедаев, служивших орудием сохранения государства до того. Также, как она сейчас есть у него. Отвратительно джедайский, но верный принцип, когда кто-то вынужден жить, как скажут и в соответствии с целями, чтобы в галактике был мир. Только чертовы лицемеры всегда забывали про порядок. — Я нашел. Как и твои мечи.

Последний раз, когда он держал не алый клинок с сожалением, как ему кажется. С болью и с желанием вернуть назад, вытащить и укрыть. Мол не так был опасен, как тот же Мейс Винду, а Мандалор и вовсе заслуживал свою участь, уже тогда. Но сделанного не вернешь, и Вейдер просто слушает претензии тогруты, не слишком заботясь. Ему не хочется обвинять. Ему не хочется лгать. Хочется лишь понять, что побудило её прятаться и не искать.
И что побуждает его самого — прятать. Это безмозглую девчонку, что видит лишь свою правоту.

— Молодец. Усвоила уроки, — в отличие от него. Вейдер иронично думает, а в скольких смертях их той братской могилы виновна сама Асока Тано? Если не прикрываться джедайским лицемерием, что только прямой удар убивает. Как упал корабль? Что на нём случилось? И остались бы живы те самые солдаты, её солдаты, если бы она умерла? Это правильный принцип, генерал должен жить, даже если дохнут сомнами его подчинённые, чтобы суметь победить в войне. Но Асока Тано всё также продолжает прикрываться джедайскими принципами, что каждая жизнь важна. Забывая занятные факты из практических уроков, что почему-то чьи-то жизни оказываются важнее других.

И Вейдеру не стыдно. Он пытался спасти что-то очень важное для себя, от чего, из-за его идиотизма, доверия к скоту Кеноби, осталось лишь государство. И теперь он скорее еще раз в лаве искупается и будет медленно и мучительно подыхать, чем позволит уничтожить и Империю тоже. Из наивно-идеалистичных принципов, что каждый важен, когда лидеры террористов всё равно решают, кто важнее.

Ей интересно, зачем. Он маской мерно дышит в ответ. Под ИВЛ невозможно вздыхать или скорбно задерживать дыхание, точно также, как задыхаться от чужой глупости. Вейдер только тихо и тускло улыбается под маской в ответ на такую наивность. У него есть ответы, десятки, и каждый из них и достойный повод, и абсолютно искренний. Но неужели в тридцать лет можно до сих пор думать, что все подлости на свете совершаются лишь из дурных побуждений?

— Мир, мне кажется, веская причина. Война завершилась окончательно и повсеместно спустя лишь несколько месяцев после всего, — после того, как здесь, еще тогда слабый Энакин Скайуокер перебил руководство военного штаба КНС. Кроме, конечно, Императора, но он нужен и другому государству. Тому, которое могло удержать рушащийся мир. — Что касается меня, то…

Рассказывать ли о четких и сводящих с ума видениях Силы, и перманентной гражданской войне, если бы победило «добро», о десятках уничтоженных обитаемых планет? Нет. Этого всё равно никто не поймет. Потому что никто не видел — так. Когда, на несколько часов, даже жизнь Падме стала не так важна.

Потому он её и потерял. Дрянной Кеноби успел извратить её разум.

— Боль. Потерянность. Желание спасти семью. Необходимость быть с теми, кто мне доверяет, — в монструозном бывшем скафандре безумно трудно пожать плечами, почти невозможно, и Вейдер даже не пытается пробовать. — Кажется. Я не помню. Только знаю, что это было верное решение.

Он не скрывает ничего и четко помнит, что происходило с момента полета на Мустафар, только действительно очень плохо помнит, что было в момент его выбора и с какими мыслями шёл сжигать Храм. Помнит только стальную уверенность, что это необходимо и важно. Иначе нельзя. И одержимый Кеноби, сломанная Падме и лишь Палпатин, пришедший прекратить мучения, подтверждают это абсолютно и полностью.

— Не помню, — повторяет спокойно. —Помню, как Владыка признался в том, кто он и что делал. Как сообщил Совету этих лицемеров, как мне высказали о неблагонадёжности и недоверии, как ждал в Храме возвращения. А потом рванул на место дуэли четырех магистров и Повелителя. Дальше, как это любят говорить джедаи? На всё воля Силы. Не помню. Решай сама, насколько низкими могли быть мотивы. Я не помню. И не могу ответить.

Асока Тано может залезть в его голову и проверить, а может выбрать сама. Вейдер не против ни одного из этих вариантов, ни прошлого, ни настоящего они не изменят.

+1

10

Его «люблю» не получается принять, как настоящее. Будто слова, пройдя сквозь фильтр чёрного костюма, теряют по пути всю свою значимость, выходят мёртвыми, высушенными и пустыми, неспособными принадлежать существу вроде Вейдера. Её Энакин не сказал бы ей так, её Энакин усмехнулся бы, пытаясь скрыть своё смущение, и всё равно звучал бы тепло. В её Энакине чувствовалось нечто близкое и родное, с самой Асокой резонирующее, на что она отзывалась с ответной искренностью, чувствуя себя на своём месте со своим учителем.
Здесь Асока будто находится рядом с огромной монолитной стеной, вбирающей в себя всё тепло и отправляющей его на топку своих собственных кошмаров. За маской не видно Энакина, за маской не верится в его слова: на них нельзя ни разозлиться, ни обидеться, ни быть ими растроганной. Тянуться за тем, кто под ней — всё равно, что плющом ползти вдоль сплошной каменной плиты, силясь найти лазейку, брешь, дорожку к настоящему внутри. Асока просачивается вдоль крохотной, Силой проделанной трещины, движется осторожно по ней, ухватившись за узкий, уцелевший ещё канал — их связь, что ещё дёргает за оба конца. На одной стороне — она сама, а на другой…
Море лавы, огня и страданий, опаливших её искристым взрывом — точь-в-точь волны на Мустафаре за её окном. Вздрогнув, будто её физически обожгло, Асока останавливается, не решаясь проникнуть дальше, и медлит, наблюдая за реакцией. Но Энакин не препятствует, не мешает ей, может, нарочно манит, подначивая. Чего добивается — непонятно, зачем подпускает к себе — тем более. То ли надеется свети её с ума, сломав и извратив сознание Асоки собственной болью, то ли выплеснуть хочет на неё всё то, с чем жил с тех пор, как она ушла. Что он пережил без неё, с чем Асока его оставила — то ли мстит, то ли попросту разливается магмой, пузырящейся из старых ран.
Это было бы очень похоже на Энакина. На того прежнего, каким она его знала, сумбурного и самого себя порой не разбирающего. Не превратившегося до сих пор в изощрённое, искушённое в пытках чудовище, какими представляются ситхи.
Асока хмурится, мотает головой и заявляет с протестной твёрдостью:
— Нет никакого мира, Энакин, — спорить с учителем Асока не разучится. Не потому что бунтует из принципа — ей в самом деле уже слишком много лет, чтобы в крови бурлила жажда бессмысленного и бесплотного мятежа, — но потому что она тоже многое видит вокруг себя. — Ты пролил столько крови, чтобы всего лишь обменять одну войну ну другую.
Не нужно рассказывать ей про благие побуждения: этих речей она наслушалась, и в однозначное добро, сражающееся с однозначным злом, давно не верит. Не было их ни в Республике, ни в Империи, но есть причины, почему одно всё ещё предпочтительнее другого. И почему война продолжается, как бы с плакатов ни кичились миром и порядком, почему война будет идти, и, сколько бы её ни давили, снова и снова будет начинаться вновь.
Всегда найдутся те, в ком хватит сил и смелости на сопротивление, чьё недовольство «порядком» превратится в мятеж.
Всё всегда с двух сторон — из благих побуждений.
Вот только их с Энакином понимание правильного и неправильного за минувшие годы разошлось окончательно. Как разошлись их пути, разошлись жизни — абсолютно разные, утратившие всякое сходство и отдалившие их окончательно. Асоки не было рядом с ним, чтобы в момент сомнений не пустить по ложному пути, чтобы не дать пошатнуть его, перетянуть на сторону, где вместо потерянности — ясность, а вместо подозрений Совета, видевшего в нём либо средство, либо угрозу, — доверие.
Его нельзя было доверять остальным: ни Оби-Ван, ни Падме не справились вдвоём. Асока не успела вовремя. Но она помнит кое-что, засевшее в голове с тех страшных времён — минут, с которых началось уничтожение. Асока помнит голос Энакина, услышанный, как она думала, в последний раз — как он кричал у неё в голове, пока перед её глазами неслись смазанные звёзды.
Она подаётся вперёд, опираясь рукой на стол, а другую резко выбрасывает раскрытой ладонью вперёд. Голые пальцы хватаются за холодный шлем, упираются прямо в лоб: механический жест служит вспомогательным механизмом, помогает направить ментальный импульс Силы правильно. Асока проваливается в дверь, распахивающуюся перед ней, и вылетает из неё прямо в лаву — вливает видение собственное, чтобы выдернуть из головы Энакина недостающие части, что притянутся к своему подобию, точно магнитные детали. Она манит на ту их часть, что живёт в её памяти, и выдёргивает ощущения, чувства, образы, смутные отголоски, проясняющиеся в ответ на предложенную ею подсказку.
Спустя двадцать лет Асока снова слышит: «Что я наделал?» — но чувства теперь яснее. Потерянность вместе с отчаянием, последствия чужой мнительности, семена страха, обиды и безграничного желания спасти, всё то мучительное, перемешанное, изводившее Энакина и бурлившее, неспособное найти выход и подточившее его настолько, что все прежние опоры разлетелись вдребезги. Её саму едва не выворачивает от накрывающего её смятения, безнадёжности и сплошного потопа, унёсшего за собой и светлое, и тёмное, и дорогое, и ничтожное. Асоку почти сносит беспорядком и хаосом, а затем, с голосом Палпатина в самом деле приходит порядок.
Вываливаясь в настоящее, Асока ошарашенно припадет к столу, роняя руки и упираясь локтями. Ей, ошеломлённой до одури, никак не удаётся снова прийти в себя, смыв заползшие внутрь чужие чувства: широко раскрытыми глазами уставившись в столешницу, она тяжело моргает и, надрывно вдыхая, пытается снова ровно дышать. Начинает с простого, собирая себя по кусочкам, начинает с самого базового, на что способна опереться, пока постепенно пошатнувшееся, чужую боль в себя слишком смело принявшее сознание не начинает сцепляться.
Асока этого не понимает, не осознаёт: только чувствует что-то на лице и, аккуратно пощупав пальцами, находит под веками непрошенные слёзы. Самые страшные — те, что льются без ведома, подчиняясь механизму, от остального разума отделившемуся.
— Я могла успеть, — только и может выдавить из себя Асока. Лихорадочно, отрешённо, без прежней ясности в каждом слове, она попросту сыплет тем, что бьётся в голове. — Я могла. От Мандалора до Корусанта… Около четырёх сотен парсек… Я почти добралась.
Она не была ещё даже на половине пути, когда видение застало её на мостике, — но Асока твердит себе, что могла успеть.
Могла бы. На несколько дней раньше.[icon]https://i.imgur.com/DWFiCAr.gif[/icon]

Отредактировано Ahsoka Tano (01-11-2020 22:28:42)

+1

11

Всё же малодушный идиот в его душе живет, и, чтобы сгорел весь мир напрочь, никакие усилия не могут выкорчевать привычки и эмоции Энакина Скайуокера из него. Сила, столько лет, а всё никак не может перерасти. Повзрослеть в достаточной мере, чтобы прекратить стенать над осколками любимой чашки, просто выкинув её в утилизатор. И то, что перестал пытаться склеить разбитое – уже как-то совсем не утешает.

Он снова заигрался, подпустил слишком близко, начал сомневаться. Вспоминать даже не то, во что верил, но, как и к чему была эта вера. Зачем всё это? Прошлого не вернуть, и не нужно, на самом деле.
Только почему-то не получается отказаться и жить дальше, а прошлое смотрит глаза в глаза, так близко, что и не спрятаться. Честным, требовательным взглядом, отказываясь смиряться с несовершенством этого мира и выбором между плохим и абсолютно ужасным.
На Энакина требовательно смотрит его ученица. А Вейдер не может отвести взгляд, притворяясь, что всё неважно, ничего нет, а сомнения ему неведомы.

Линзы шлема делают даже яркие голубые глаза Асоки красными, а её пальцы, кажется, вцепляются в голову, а не в пластик и дюрастилл. Голова взрывается болью потухших воспоминаний, а эмоции, отгоревшие, отболевшие, полузабытые, топят. Что это, месть? За всё сразу. И её мало, её всегда будет мало, ничего же не измениться.
Непонятно, чего хотела добиться Асока Тано, бывший падаван Ордена джедаев, бывших коммандер Республики, бывший повстанец и вечный враг Империи. Он смотрит на неё и не понимает, потому что собственные слова и отчаяние снова приходят, снова не дают сомкнуть слезящиеся глаза. Но это бред, Дарт Вейдер давно разучился плакать, и глаза бесполезно болят.
Энакин думает, что Асоке идут алые глаза куда больше голубых и даже жёлтых. Только это ужасная красота, неправильная. Слишком притягательная, чтобы быть правдой.
Ему хочется выть.

Но Вейдер улыбается, тускло, тихо, даже не пытаясь спрятать своих метаний. Он помнит, как не хотел ничего из этого, лишь уйти, и как отказался. Просто потому, что Падме уже сказала, что он не может покинуть Орден, ведь «королева не позволит остаться мне сенатором». Это всё бесполезно, и служение государству будет вечным, пока всё не прекратится. А это – эта война, всё это, не прекратиться никогда. Пока не придут изменения. И не будет человека, что сможет изменить удержать. Ему кажется, всё было так.
Но даже четкие эмоции, эхом слова и яркая картинка не могут заставить разобраться и вспомнить, каковой была логика в момент крайнего смятения. Кажется, он просто выбирал себе хозяина, нового. Который может дать чуть больше свободы.
И то, что один светлым, а другой темным, ничего не меняло.
Вейдер выбрал.

— Это был мой выбор, — и вот теперь в его спокойном голосе нет равнодушия, только растерянность и упрямое убеждение. — Мой, Асока. Никто более не несёт за него ответственности.

Падме тихо дышала, оседая на летную площадку Мустафара. Дышала, и Вейдеру больно, тоскливо, спокойно — тогда тоже никто и ничего изменить уже не мог. Он любуется своей женой из ставших такими яркими воспоминаний. И лишь раздраженно дёргает внутри недовольство, потому что и тогда послушался другого. Кеноби потребовал — и Вейдер отпустил Падме.
Асока рядом. Асока спокойная, но Вейдер смотрит в её глаза и видит другие больные. Кеноби, который был готов его убить. И какая-то часть него вечно жалеет, что слабак-джедай не довёл дело до логичного исхода.

Эта странная мятежница даже не попыталась его убить. Зря.
Он ведь учил её, что нужно быть настоящей, а не лицемерной подделкой из Совета Ордена джедаев. И понять, почему именно так, уже не может.
У тогрут же всегда есть когти?

Странно только то, что именно это заставляет его говорить дальше, когда Сила дрожит и съеживается вокруг от тихой, укладывающейся вокруг волнами боли. Пополам с растерянностью и какой-то пронзительной нежностью к прошлому.
Раздражение, ярость и ненависть ещё займут своё место, но сейчас можно позволить себе иное. Главное, не натворить ничего непоправимого во время грёбанной минуты слабости. Ситхи делают, что хотят. Дарт Вейдер ситх.
И отказывать себе в слабостях не хочет. Хотя бы сейчас.

— Выбрал себе хозяина, как и полагается рабу. Родился таким, вырос и умру им тоже. Но мне наплевать. Империя — смысл моей жизни уже почти двадцать лет. Плевать, кто и что говорит, я верю в своё государство, — и это самая честная оценка. Вейдеру плевать на Повелителя, бывшего когда-то другом, на бывшего мастера, на Асоку и себя. Империя, займи место цепного пса кто-нибудь ещё, могла стать ему свободой. Или если бы Падме не поверила лживому джедаю, а смогла выслушать, они бы стали свободными. И пусть сейчас на шее рабский ошейник, жалеть не о чем. По крайней мере, так у них хотя бы был шанс. И у него самого он был. Шанс на свободу.
В Силе слишком много тьмы, смирения и лишь слабые отблески света.

Вейдер давно научился смотреть через Силу, не замечая её переливов, поэтому ему всё равно. Он лишь стирает, неловко, но аккуратно, слёзы с лица той, кто для него навсегда юная девочка.
Но им всем уже давно пора повзрослеть, разбив все свои представления о прошлом.

— Не могла, — он отвечает на её слова прямо только сейчас. Спокойно, тихо и с принятием. Её — такой, какая Асока Тано есть. Везде чересчур, светлой, убежденной, мудрой или яростной. Верящей.
И принимает себя, покалеченного, с дурным и слабым прошлым, живущего лишь служением своей Империи, местью и долгом. Ненависть отступает неслышно, давая смотреть на бессмысленный разговор со стороны. И на себя, и на падавана, не Энакина Скайуокера, а его. — Никто не мог, Асока, мой выбор. Возможно, он мог быть иным, но в тот момент уже в любом случае было поздно. Не мучай себя, мятежница, всё проходит. И это тоже пройдёт.

Любые привязанности рано или поздно, но гаснут. Или становятся слишком жестокими, чтобы всё продолжалось, как оно есть. Всё закончится смертью, Вейдер знает. И понимает, что скорее всего умрёт эта светлая и верная. Она ведь даже не попыталась его убить.
Ему почему-то жаль её, настолько, что не дать шанса он не может.
Пусть сама решает, быть героем или свободной. Честной или сильной.

Вейдер тянется к инфопорталу, вспоминает, где и ищет. Ненужная ерунда, из его подземелий живыми не выходят, но одноразовый пропуск у него есть, возможность снять все кандалы. Создать в устройстве мгновенный механизм самоуничтожения не составляет труда. И заблокировать, чтобы сработало при попытке открыть настройки. У него мало хобби, но техника, полеты и пытки джедаев до смерти определенно в их числе.

— На четвертом подземном уровне джедай. Немного ранен, но я еще не трогал, только захватил. Забавный такой, впрочем… ты хочешь уйти? Уходи, этот ключ снимет кандалы, только один раз. Но можешь снять со зверушки, отпустить, оставшись со мной сама. Не стану преследовать и убивать, клянусь, — Вейдер на мгновение замолчал и после честно добавил. — Если не попадетесь мне снова. Решай. Вечером в любом случае приду в пыточную.

Вейдер встал, посмотрел на Асоку, понял, что ему действительно интересно, а что она выберет? Насколько честны её принципы? И тверды. Но, что ж. Вероятно, он видит её в последний раз.
Разумный человек всегда выберет себя.

— Если захочешь поговорить, знаешь, где меня искать, — зачем-то добавляет, усмехаясь своему очередному «хочу». Ведь Асока будет знать вне зависимости от того, уйдет или останется.

Из кабинета Вейдер выходит веселясь. И почему-то с облегчением.
[nick]Darth Vader[/nick][sign]I won't care about agony
It's just the same with misery

https://i.imgur.com/QNfMflf.gif https://i.imgur.com/Yd4WI5O.gif
This is the end!
[/sign][status]Let it burn and make things restart[/status][icon]https://i.imgur.com/kcXALkE.gif[/icon]

+1

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » TimeCross » family business [внутрифандомное] » I'll stop here, take a breath [star wars]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно